Бабушка была мудрая и красивая - красивая даже в старости! Всегда носила длинные платья и юбки, любила вязаные ажурные шали и крупные броские украшения, подкрашивала волосы в гранатовый цвет, красила губы ярко-преярко и засиживалась в своей комнате далеко за полночь - читала. Сидела в глубоком кресле при свете старинной бронзовой лампы под шелковым абажуром, кутаясь в шаль, неспешно курила и губы её слегка шевелились, повторяя прочитанное... А сколько она знала стихов, сколько всяких историй!..

Бабушка Лиза часто рассказывала внучке о театре, говорила, что театр это пространство магическое, и тот, кто вступает в него, как бы подпадает под воздействие незримых сил... Что это за силы такие, бабушка толком не объясняла, да, этого и не ждали - таким сильным и манящим было ощущение присутствия тайны, которым веяло от её рассказов... да и от неё самой. Она сама была - плоть от плоти старой Москвы, с её прежними неспешными ритмами, с её основательностью, щедростью и загадочностью.

Теперь в её любимом покойном кресле сидела Аля, листала старые альбомы с фотографиями, читала. Или наряжалась в платья из тонкой нежной материи... Она как бы превращалась в бабушку Лизу, играла её роль и не могла бы самой себе объяснить, что так тянуло её к этой игре, кроме памяти и собственных воспоминаний раннего детства. Может, хотела поскорей превратиться из гадкого утенка в прекрасного лебедя? Длинноногая и немного нескладная, с тоненькой шейкой и большими темными глазами на бледном лице, она была девчонкой заводной, любопытной и беспокойной. Легко загоралась и быстро гасла, увлекалась чем-то и тут же переключалась на другое. Мама говорила, у неё трудный характер. Мол, она безалаберная. Аля и сама не рада была своей переменчивости и часто злилась, когда не понимала сама, чего хочет...

Она себе не очень-то нравилась. Сама себя раздражала. И мечтала поскорее стать взрослой, чтоб избавиться от неуверенности в себе. И конечно, её тайной мечтой был театр! Только мама с папой и слышать о нем не хотели. Говорили, что это не для нее: актриса должна иметь волю и твердый характер, а иначе затопчут! Может, и так, но Аля мечтала о празднике и думала, что театр - единственное место на земле, где праздник никогда не кончается.

"И что это я, как проснулась, все о бабушке думаю?
– вздохнула она. Баба Лиза, ты что-то мне сказать хочешь? Ну конечно, ты же мне сегодня приснилась... и точно старалась о чем-то предупредить, да?"

Во сне бабушка шла к ней по аллее, ещё ветер был сильный такой, она подошла, склонилась над внучкой, что-то шепча, - а Аля, как будто, сидела на лавочке в каком-то незнакомом месте, - и постаралась укутать её поплотней своей теплой вязаной шалью. Но внучка почему-то стала вырываться, сердиться, противилась, отталкивала бабушкины руки. А та все хотела её обнять...

Аля вышла к Воронцову полю и стала спускаться к Садовому кольцу, где у перехода на другую сторону, напротив магазина "Людмила" была аптека. Поскользнулась, перешагивая глубокую талую лужу, с трудом удержала равновесие... и тут мимо нее, обдав потоком жижи из-под колес, промчалась машина. Кажется, новая "Нива" или какой-то "Джип" - толком не разглядела. В этой машине, прижавшись к стеклу, сидела очень бледная девушка с очень темными волосами. Они рассыпались по плечам. Ее ладони были прижаты к стеклу, кажется она что-то кричала... и самое интересное, что кричала Але, только та ничего не слышала. Машина, разбрызгивая из-под колес талый снег, быстро шмыгнула к Садовому, и вдруг из неё что-то выпало и шмякнулось на обочину - в жидкий снег. Наверное, девушке удалось приоткрыть стекло - Аля видела, как её рука высунулась наружу и швырнула наземь какую-то книгу, тетрадь... Скользя, она заспешила к этому месту. Машины уж и след простыл. В рыхлом сером снегу лежала записная книжка в коричневом кожаном переплете. На обложке был Пушкин, сидящий на лавочке, наверно в Михайловском. Аля отчего-то заволновалась и волна внутреннего жара вдруг опалила всю, точно огнем...

Она подняла книжку, отряхнула, раскрыла... та была совсем новая, телефонов раз-два - и обчелся. На первом листочке, где ещё нет разбивки по буквам, круглым четким почерком было написано: "Боишься - не делай, делаешь - не бойся!" И ни имени владелицы, ни адреса - ничего...

"Она просила о помощи!
– лихорадочно думала Аля, спеша в аптеку.
– Да, что там просила - она вопила, кричала, и крик этот предназначался мне ведь я одна была на всей улице... Как же быть, как ей помочь... её, наверно, похитили! Сейчас это на каждом шагу случается - вон, во всех газетах пишут. Что же делать-то? Может, в милицию... Я даже номера этой машины не запомнила - та мелькнула и все - поминай как звали. Ой, что же делать?!"

Она купила лекарство и, перепрыгивая через лужи, кинулась к дому. И тут повалил густой снег, медлительный, невесомый, пушистый. Он падал, как зачарованный, и город, подчиняясь его неспешному ритму, тоже стал будто зачарован. Загадочный, расплывчатый, зыбкий, он плыл сквозь снежную пелену в иную реальность. Это было похоже на театральные декорации - такое Аля однажды видела в Большом театре в балете "Щелкунчик". Там тоже падал снег вот как сейчас, медленный, завораживающий, и под этими волшебными белыми хлопьями спешили гости праздновать Рождество... Да, ведь теперь Рождество, святки, - вспомнила она, и внутри вдруг как будто какой-то фонарик зажегся. И предвкушение чего-то важного, каких-то удивительных событий и перемен разом смыло с души хмурость и грусть. Аля вдруг поняла, что ей послан знак, предупреждение: готовься! Но к чему?

Мама была в коридоре - взобралась на стремянку и перекладывала на антресолях какие-то узлы и коробки.

– А, ты пришла?
– обрадовалась она.
– Аль, помоги мне, только тихонечко: папа спит. Намаялся, бедный, всю ночь над чертежами сидел. Вот, держи, только осторожно - не разбей...
– она передала Але на руки что-то большое, плоское, завернутое в старое покрывало.

– Ой, какая штука тяжелая!
– Аля едва не грохнулась, взяв у мамы из рук непонятный предмет - он её чуть не перевесил.
– Мам, а что это?

– Зеркало. Поставь к стене. Вот так, хорошо. А теперь вот это держи!

Старые Алины санки. Разобранные части манежа. Коляска... На антресолях пряталось её детство, разобранное по частям. В глазах защипало.

"Не вздумай реветь, дура сентиментальная!" - рассердилась она на себя.

– Ну вот, вроде и все, - мама осмотрела антресоли, захлопнула дверцы и стала спускаться.
– Лешке пора уж перебираться в манеж. Панадол принесла? Вот умница! Дадим ему ложечку панадола, сразу станет легче. О-о-ох! Надо кофейку выпить. Не хочешь?