– - Если бы все были такими честными, как Израиль Яковлевич, -- сказал один из рабочих, -- мы бы давно коммунизм построили.

Это был скандал. Быстро доставили из дальней деревни крестьянина, который красил забор вокруг завода. "Как тебе платили?" -- спросил прокурор. "Как договаривались, -- простодушно объяснил крестьянин.
– - Спирта два литра. Я денег не брал. На что мне деньги..."

Полречи прокурор построил на этой реплике, и я, начиная защитительную речь, тоже спросил крестьянина -- свидетеля обвинения: "Забор красил на директорской даче?" -- "Какой даче?" -- запротестовал он. "Вокруг завода -говорю".
– - "Без забора все разворуют... За спирт можно что хочешь покрасить. Только про дачу вы зря. Никаких дач не знаю..."

Еще несколько подобных документов в деле (кому платили водкой и за что?), и все обвинения в преступлении с корыстной целью были отменены. Экспедиторам, сопровождавшим вагоны с продукцией, полагалось списывать небольшой процент "на бой" стеклянной посуды. Этот процент и шел как дополнительная плата на нужды завода, и только на них, хотя Израилю Рабиновичу и предписывалось восстановить завод любой ценой. Он обошелся минимальной...

Мрачная тень Молчанюка, висевшая над "хозяйственным процессом", начала таять. Но этого было недостаточно. Явно недостаточно...

Я взглянул в зал. Выделил в толпе щекастое узколобое лицо в платочке. Фрося, доподлинно узнавшая от библиотекарши "всю подноготную". Впрочем, может быть, не та Фрося. Другая. В глазах ее были протест, нежелание воспринимать "ненужные частности". "Чего крутишь?!
– - вопрошали округленные гневом глаза.
– - За кого "накручиваешь"? Продался?!.."

Я всегда выделяю в зале такую личность, объективность которой написана на ее лице. Это мне помогает ощущать результат, силу или слабость моих аргументов... На прокурора не взглянул ни разу. Эта "Фрося" непрошибаема. Знать все и потребовать от суда двадцати пяти лет заключения в лагерях Крайнего Севера?! Чучукало знал, кому доверить!..

Затем я начал говорить о биографии подзащитного, который пришел к "братьям по классу" с открытым сердцем. С верой в то, что СССР -- надежда человечества. Что ему открылось? Пытки в МГБ? Колыма?..

– - ...Казалось бы, он должен был разочароваться. Ожесточить свое сердце и порвать с мучителями... Но жизнь ему не предложила никакой другой альтернативы, кроме гитлеровцев. Он пошел с нами. И стал героем...
– - Я достал заранее подготовленный документ, присланный из украинского штаба партизанского движения. Ее подписал известный в стране человек. Дважды Герой Советского Союза.

Быстро взглянул в зал. В глазах Фроси появился испуг.

Перечислил ордена, врученные Израилю Яковлевичу за храбрость, проявленную в боях, а затем прочитал боевую и деловую характеристику, присланную бывшим партизанским "батей" Василием Андреевичем Бегмой. Бегма был рядом, первым секретарем Каменец-Подольского обкома партии. На звонок Чучукало или его помощников он ответил не так, как они ждали.

"Храбрый и талантливый командир, принимавший участие в уничтожении спецотрядов гебитскомиссара Коха, палача украинского народа... Замечательный организатор производства, поднявший из руин ликеро-водочный комбинат..."

Глаза Фроси округлила паника. Откровенная паника одураченного человека, которому приходится расставаться со своими представлениями. А ведь он, этот человек, со своими представлениями сжился. Других не требовал. Уютно было и со старыми...

Тогда я прочитал характеристику от Шевчука, прямого начальника Израиля Яковлевича. Если б с нее начал, Фрося наверняка сказала бы себе: "Одна шайка-лейка". А теперь все было неопровержимо. Все говорило об одном: обвинение -- дутое. Суд -- расправа над лучшим из лучших...

Теперь можно было обратиться к словам прокурора о том, что подсудимый "скрыл свое еврейское происхождение..." Это была главная мина, и подходил я к ней с предосторожностями сапера, который должен обезвредить мину, но самому не подорваться на ней... Я напомнил суду страницы из известной в СССР книги "Это было под Ровно", написанной партизанским командиром Медведевым. Там рассказывалось о мальчишке лет 16-17, который до войны был вором, а в партизанском отряде стал героем-разведчиком. Паренек взял себе другую фамилию, чтоб не иметь со своим прошлым ничего общего... И в книге это вовсе не осуждается. Наоборот. Это право героя...

Что там говорить, я инстинктивно чувствовал, что такую параллель единомышленники Фроси могут принять. Там скрывалось воровское прошлое, тут -- еврейское происхождение. Ну, просто маслом по сердцу...

Теперь я вышел, как говорят спортсмены, на финишную прямую. Говорил с внутренней мукой. Страстно. Я действительно загорелся, борясь и за человека, и за идею национального равноправия, выдохшуюся в многонациональном городе, как выдыхается при неумелом хранении старое вино. Я защищал его кровью сердца, перестал себя сдерживать. Ни на какую Фросю больше не смотрел...