–  На карау-у-у-л!

Гиббс пудингово изображает попадание пули в тело.

–  Ну-ка, не атандировать!
– солено дергает удила цесаревич.

Воейков пулярдово встает на дыбы. Жильяр и Петров конфетно идут в атаку.

–  Цветной картечью, популеметно, непременно и безоткатно - пли! горчично кричит цесаревич.

Гиббс горохово строчит из деревянного пулемета. Деревенько квашенокапустно трубит контратаку. Жильяр и Петров леденцово грызут зубами бечевку проволочных заграждений. Цесаревич абрау-дюрсовисто стреляет в Жильяра из пугача. Молочный дым ползет по классной комнате. Жильяр колбасо-кишечно повисает на бечевке.

–  Прикладом бей - ать, два!
– бисквитно мармеладит цесаревич, выхватывая из ножен сардину игрушечной сабли.

Петров сально подставляет морковную шею. Цесаревич кровяно колбасит ее.

–  Кукареку!
– шпинатно шкворчит Деревенько.

Гиббс люля-кебабово подрывается на творожнике мины.

Цикорий и корица Большой Морской.

Черный перец голосов двух сально бранящихся извозчиков. Заварные и шоколадные кремы парадных подъездов. Миндальные пирожные окон. Эклеры крыш.

Горький и Шаляпин, компотно вываливающиеся из ресторана "Вена".

–  Алеша, угости, брат, папироской!
– Шаляпин медово липнет к баранке горьковской руки.

–  Ступай к черту!
– борщово закашливается Горький.

–  Ты все еще сердишься?
– ананасово рулетит Шаляпин.
– Брось, брат! Ну, нет нынче у подлеца Ачуева "Vin de Vial", так что ж - в морду ему харкать? Хотя, признайся, брат Алеша, лучших свиных шницелей, чем в "Вене", в Питере нигде нет! Даже в "Медведе"! Ну, шницеля! Как хрумтят на зубах, подлецы! Как сладкотворно хрумтят!

–  У меня не так много слабостей, - маринованно кнедлит Горький.
– Не пойду с тобой больше в трактир!

–  Ну, Алексей свет Максимович! Ну, помилуй ёбаря Мельпомены! свекольно падает на колени Шаляпин.
– После бенефиса с меня ящик "Chateau de Vaudieu" - и дело с концом в жопе, ебать бурлака на Волге!

Горький томатно останавливается, уксусно вперивает в Шаляпина чесночные глаза; горчичные усы его каперсно топорщатся; он слегка приседает на сельдерейных ногах, укропно разводит сыровяленые руки и вдруг баклажанно-петрушечно хохочет на весь Литейный.

Шампиньоновые прохожие оборачиваются. Шаляпин коньячно вскакивает с колен, маннокашево слюнявит пармезановую скулу Горького.

–  Мамочка ты моя!

–  Ладно, пошли, - макаронно сморкается Горький.
– Надо в первые ряды поспеть, а то главный позор России проморгаем.

–  Поспеем, Алеша!
– блинно-водочно-икорно рыгает Шаляпин.
– Без Буревестника не начнут!

На Невском они тефтельно смешиваются с овощным рагу толпы.

Творожная запеканка гостиной императрицы.

Пшеничные клецки кресел, слоеная выпечка ковра, имбирный бисквит стен.

Шашлычная фигура Распутина. Мамалыга коленопреклоненного министра внутренних дел:

–  Григорий Ефимович, не погубите!

Распутин шпикачно трогает министра красными перцами глаз.

–  Ты чего мне обещал, милай?

–  Гапон постоянно окружен толпой рабочих, Григорий Ефимович! Он недосягаем для моих агентов!

–  Ты чем клялся?
– чахохбилит Распутин.

–  Должностью, - панирует министр.

–  Стало быть - местом своим?

–  Местом, Григорий Ефимович.

–  Значитца, по-русски говоря - жопою своею?

Рот министра бульонно разевается. Распутин чечевично звонит в колокольчик. Появляются двое слуг в медово-оладьевых ливреях.

–  Ну-ка, милыя, обнажитя ему охлупье!
– приказывает Распутин.

–  Не-е-е-е-т!!!
– жарено вопит министр.

Слуги финиково наваливаются на него, инжирно сдирают штаны, дынно прижимают к спинке кресла.

–  Сказано во Писании: - На мя шептаху вси врази мои, на мя помышляху злая мне. Слово законопреступное возложиша на мя: еда спяй не приложит воскреснути? Ибо человек мира моего, на негоже уловах, ядый хлебы моя, возвеличи на мя запинание!
– Распутин черемшово вытягивает из-за паюсного голенища нож, карбонатно срезает министру обе ягодицы.

Министр харчевно ревет. Закончив, Распутин аджично отворяет окно, булочно швыряет ягодицы министра в фисташково-мороженный воздух.

–  Вот ты и потерял свое место, милай!

Форшмак книжной лавки Сытина на Невском.

Коврижки книжных корешков, слоеное тесто томов, буханки фолиантов.

Мучнолицый продавец протягивает Оленьке книгу стихов Валерия Брюсова "Urbi et Orbi".

–  Вот она!
– малиново показывает Оленька книгу трюфельному Борису.
– Я так счастлива!