5

За весельем жди похмелье... Сонная дежурная отпирает дверь гостиницы. - Вас искали. Взбегаю наверх. Номер пуст, сладко пахнет камфарой. На столе записка. "Николаю Семеновичу стало плохо. Увезли в больницу. Комаровский". Звоню в больницу. Дежурный врач отвечает, что у майора Комолова прединфарктное состояние и они настоятельно рекомендуют не беспокоить его. - Никаких записок, никаких дел. Полный покой. Ему нельзя было выезжать с гриппом! - Что ему принести? - Ничего. Майор просил не сообщать родственникам до выздоровления. Только сейчас я ощущаю, как важно было для меня присутствие шефа. То, что рядом всегда был старший по возрасту, умный, доброжелательный человек, я воспринимал как должное. Смогу ли я работать без него? Впрочем, все это неважно... Лишь бы выздоровел! Я решаюсь отправиться к Комаровскому. Начальнику гормилиции не привыкать к ночным визитам. Капитан живет на улице Каландарашвили. Очень трудная была фамилия у знаменитого иркутского партизана. . Дождь льет по-прежнему. Всхлипывают ручьи. Улица Каландарашвили граничит с поселком химкомбината. Здесь стоят стандартные деревянные дома, в два этажа. За обшитой войлоком дверью слышатся возбужденные детские голоса. Кажется, я всех разбудил. Мне открывает толстая женщина в халате. Детские головы выглядывают из темной комнаты. Одна, вторая, третья,-четвертая... Ну, Комаровский! - Бориса Михайловича нет, ушел по делам, - говорит жена капитана. У нее мягкое, добродушное лицо. Руки красны от бесконечных стирок.
– Вы посидите. На кухне ничего? Больше негде: детвора... Через час приходит Комаровский. Он несколько смущен моим визитом стесняется, видать, многоголосого семейства, заполнившего, как всплывшая опара, тесную квартирку. Он насквозь продрог и, скинув накидку, долго греется у печки, еще хранящей тепло. - Майор-то, а? Трудно будет без него.
– Комаровский сокрушенно качает головой.
– А я у Шабашникова был. Решил поговорить начистоту, с глазу на глаз. Да и майор посоветовал. Худой, усталый, без строгого форменного кителя, Комаровский похож сейчас на пожилого рабочего, вернувшегося из цеха после тяжелой смены. - Знаете, Павел Иванович, я думаю. Шабашников нас не обманывает... Он, конечно, догадался, в чем его подозревают и почему. Очень переживает, взвинчен до предела. Кстати, мы навели кое-какие справки. Шабашников действительно был восьмого августа у соседей, чинил электропроводку. Он пользовался "роммелевским" ножом и унес его ,с собой в сумке. Это было в четырнадцать часов. - Значит, нож, а заодно сапоги могли быть украдены только восьмого августа с четырнадцати до полуночи? - Выходит, так, - подтверждает капитан.
– Я узнал у Шабашникова, кто навещал его в тот день. Кроме этих людей, никто не мог проникнуть в дом незамеченным. - И мы должны опираться на его показания как на свидетельские? - Само собой. Комаровский достает из своего потертого бухгалтерского портфельчика листок. Что ж, будем считать, Шабашников дал "объективные показания". Однако что за иронический тон?
– останавливаю я себя. Доверие - цепочка, тянущаяся от человека к человеку. Разорви одно звено, и Вся цепь уже никуда, не годится. Комаровский верит в Шабашникова, и эта вера должна передаться мне. - Так вот, пять человек, - продолжает Комаровский.
– - В тот день, как помните, Шабашников продавал щенков. Ну, и наши охотники заходили к нему. Вы их знаете, наверно: врач Малевич, Анданов с почты. Лях из райпромкомбината, преподаватель автошколы Жарков. Был еще пятый. Но ни фамилии его, ни имени Шабашников не знают. Видел его впервые. - А подробности этих визитов известны? - Кое-что. Врач пробыл у Шабашникова несколько минут. Он просто зашел посмотреть на потомство знаменитой Найды. Лях тоже пробыл недолго, взял щенка в долг, под зарплату. Анданов выбрал щенка, но с собой не взял и оставил задаток - шесть рублей. Пробыл около получаса. После этого Шабашников отправился в магазин. К приходу Жаркова он был уже изрядно "навеселе". Жарков купил щенка и предложил "обмыть" покупку. Последнего посетителя Шабашников уже не смог толком разглядеть. Тот говорил, что гостит у родственников, неподалеку от Колодина... - А когда ушел этот последний гость? - Неизвестно. Значит, у нас теперь две задачи: отсеять лиц, имеющих достоверное алиби, и установить личность этого незнакомца. Выйдя от Комаровского, я обнаруживаю, что небесное ситечко перестало сеять влагу. Я и сам не замечаю, как через полчаса оказываюсь на улице Ветчинкина, возле дома инженера. Видно, меня привела сюда смутная надежда на то, что близость к месту преступления поможет разгадать загадку. Дом Осеева пуст и темен, как деревянный склеп. На другой стороне улицы, у забора, я замечаю неподвижную темную фигуру. Кто-то из сотрудников Комаровского. А вот и знакомые ворота на одной петле. Бац! От неожиданного толчка чуть не лечу с дощатого тротуара в грязь. Машинально хватаюсь за кобуру. - Извините, извините, ради бога! Включаю фонарик. Слесарь Лях, улыбаясь, растерянно разводит руками. Засмотревшись на дежурного, я и не заметил, как слесарь выскочил из ворот. - Извините, товарищ лейтенант!
– Он уже узнал меня.
– Задумался! Но это хорошо, что случайно встретил вас. Я был у Шабашникова. - Догадался. - Мне не дает покоя... Я и не знал, когда опознал нож, что дело связано с убийством инженера. Я, таким образом, обвиняю Шабашникова, да? - Почему вы так думаете? - У нас слухи распространяются быстро. Я тут же помчался к Шабашникову, несмотря на ночь. Хотел расспросить его. Он не виноват, товарищ лейтенант. Десять лет знаю его! Похоже, весь Колодин собирается встать на защиту Шабашникова. Странная, однако, эта ночная встреча. - Идите лучше спать, товарищ Лях. Приходите завтра в горотдел, выскажете свои соображения. Он уходит. Начинает светать. Колодин в этот час кажется таким мирным, уютным, он спит и видит сладкие утренние сны. Кажется невероятным, что в этом городке могла произойти такая трагическая история. Произошла ведь! Где-то поблизости коротает тревожную ночь убийца... Один из пяти?

6

Воздух по-осеннему прозрачен, сопки, на которых просматривается каждое деревце, окружают умытый, прилизанный Колодин как декорации. "Хорошо, что солнце, - первая моя мысль.
– На сердечников, говорят, очень действует погода". В девять я уже в больнице. Главврач не может сообщить о Комолове ничего утешительного. "Состояние не внушает особых опасений..." Резиновая формулировочка! К двенадцати в горотдел собираются сотрудники Комаровского, еще ранним утром отправившиеся по срочному заданию. Они сообщают немаловажные для расследования данные о пятерых охотниках, побывавших у Шабашникова накануне убийства. Врач Малевич вечером заступил на дежурство в поликлинике. Он отлучался с места дежурства не более чем на пять минут. От поликлиники до дома Осеева - около трех с половиной километров. "Исключается". Анданов, "почтмейстер", в тот же вечер уехал из города, повез в областную клинику больную жену, которая неожиданно почувствовала себя хуже... "Проверить. Что за срочный отъезд?" Лях, выйдя от Шабашникова, направился вместе со щенком к приятелю Новикову, который раньше служил в милиции собаководом. Беседа затянулась до часу ночи. Показание Новикова не вызывает сомнений. У Жаркова четкого алиби нет. Сторожиха продовольственного магазина, дежурившая неподалеку от дома Жаркова, сообщила, что часов в десять вечера чемпион укатил на своем спортивном ИЖе. Когда вернулся Жарков, сторожиха не знала. В одиннадцать тридцать на улице был выключен свет в результате аварии на электростанции. "Разобраться". О пятом посетителе ничего не известно, но меры к розыску приняты. Что ж, "иксом" мы еще займемся. Пока остаются двое. "Почтмейстер" с его срочным отъездом интересует меня больше, чем Жарков. Не слишком новый способ получить алиби: отправляешься на вокзал, берешь билет и незаметно возвращаешься обратно. Задача в том, чтобы в конце концов оказаться в пункте назначения. Комолов называл этот маневр "заячьим скоком". Бывает, что заяц, уходя от преследования, вдруг делает прыжок в сторону, и охотник натыкается на оборванную строчку следов. Надо исключить и возможность "заячьего скока". Что касается мотоциклиста... - Борис Михайлович, давно Жарков живет в Колодине? - Постоянно - с полгода. - То есть он приехал в одно время с Осеевым? Что привлекает его в Колодине? Чемпион мог поселиться поближе к "центру". - Видимо, личные дела. Но долго не удержится. Летун. - Ну, а как Анданов? - Этот сменил несколько городов, пока не осел у нас. Он охотник до мозга костей. Ему глушь нужна, тайга. А в наши дни сами знаете: сегодня глушь, а завтра заводские трубы выросли. Строятся сибирячки... Как бы в подтверждение слов капитана со стороны химкомбината доносится мощный удар. Дом крякает, дребезжат стекла. - Диабаз подрывают, - объясняет Комаровский. Густое облако пыли поднимается над Молькой, тянется к небу. - Кстати, сегодня летная погода, - замечает Комаровский как бы невзначай. - Должны прилететь жена и дочь Осеева. Похоже, шеф дал указание Комаровскому заботиться об мне - не упустил бы чего по молодости лет. - Я звонил на химкомбинат, - продолжает капитан, - чтобы встретили. Несладко им: вместо новоселья на похороны. Нет, он заботится не только обо мне, обязательный колодинский "дядя Степа". - Машина будет сегодня в вашем распоряжении, Павел Иванович. - Отремонтировали? - Кое-как. Обещают другую дать, да не спешат. Захолустный городок, обойдемся, мол... В его голосе уже звучат просительные интонации: вы-то ближе к центру, посодействовали бы. Старшинские хитрости, капитан... Звоню в отделение связи Анданову. "Надо бы побеседовать. Когда вам удобно?" - С двух до трех я обедаю дома, - говорит Анданов. Дом двухэтажный, старый. Лестница музыкальна, словно ксилофон. У каждой ступеньки свой неповторимый скрип. Ровно в два я у двери. И тут же чьи-то шаги повторяют музыкальную фразу. Стук палки отбивает такт. Ступеньки даются Анданову нелегко, на лице появляется гримаса боли, когда он заносит негнущуюся правую ногу. В руке - новенькая, еще не захватанная пальцами клюка. Держится он холодно и с достоинством, подчеркивая всем поведением, что пригласил меня не из чувства гостеприимства, а исполняя свой гражданский долг. - В моем распоряжении минут двадцать. Я должен еще пообедать. Вам достаточно двадцати минут? Он говорит так же, как и движется, - размеренно и четко. Мышцы лица при этом остаются неподвижными: словно маской прикрыт. Что ж, профессия налагает отпечаток. Дотошность, пунктуальность, сосредоточенность, малоподвижный образ жизни - все это отразилось в сидящем передо мной человеке. Наверно, он хороший почтовый работник. - Я не знал, что у вас больная нога. Заставил спешить? - Пустяки. Ушибся, пройдет. Я коротко объясняю: дело об убийстве Осеева требует выяснения кое-каких деталей, и он, Анданов, может нам помочь. Медлительно, заученными движениями Анданов набивает трубку, открыв ярко-желтую коробочку "Золотого руна". У него сильные волосатые пальцы. - Не знаю, смогу ли помочь, - говорит Анданов.
– Я плохо его знал. Кажется, он не увлекался охотой. - Но вы, наверно, знакомы с кем-нибудь из людей, близко знавших Осеева. С Шабашниковым, например. - С Шабашниковым я знаком. - Когда вы видели его в последний раз? - Последний раз? Одну минуточку. Анданов затягивается, душистый дым плывет по комнате. - Постойте... Это было перед моим отъездом восьмого августа. Я заходил к нему, хотел купить щенка.

– Шабашников ничего не говорил вам об Осееве? - Ничего. Я слышал, что Шабашников якобы заподозрен... Извините, что вмешиваюсь. Но Шабашников не способен совершить что-либо противозаконное. Мельком оглядываю фотографии на стенах. Бесчисленные снимки жены: маленькая полная девочка в кудряшках, с ямочками на щеках, потом маленькая полная девушка с ямочками, потом женщина все с той же не тронутой годами улыбкой и с теми же кудряшками. "Самого" не видно на фотографиях, только два сравнительно недавних снимка. Бывают люди, которых трудно представить детьми, и Анданов из их числа. У него не было младенчества, он не ползал перед объективом на голом пузе и не ждал птички, которая вот-вот вылетит из круглого стеклышка. Длинное пальто, барашковый воротник, руководящий "пирожок" на затылке. Таким, наверно, он появился на свет и сразу принялся за сортировку писем, телеграмм и другую общественно полезную деятельность. - Во сколько вы ушли от Шабашникова? - Часов в пять. Мягко и деликатно я стараюсь получить от Анданова ответ на вопрос, который не хочу задавать "в лоб". Анданов оказывается гораздо более понятливым, чем я ожидал. Он облегчает мою задачу. - В тот же вечер я выехал из Колодина. Жена почувствовала себя хуже, и я решил поместить ее в областную клинику. Здешние врачи, увы... Впрочем, вам это неинтересно. Очевидно, молодой человек, вы хотите установить алиби всех, кто был у Шабашникова? Что ж, пожалуйста. Как бы ни раздражал меня этот холодный тон, я начинаю чувствовать нечто вроде благодарности к этому спокойному, сдержанному человеку. С ним не надо финтить. - Назвать поезд? - Да. - Я выехал со станции Коробьяниково в десять тридцать. Вагон шесть. Мягкий. Там были двое проводников-мужчин. Он говорит уверенно и спокойно. - Когда вы уходили, Шабашников был трезв? - Да. - Много вы оставили задатку за щенка? - Шесть рублей. - Зря вы это сделали: Шабашников тут же напился. - Я должен был заплатить. Но, к сожалению, расходование суммы от меня не зависело. Комната у Анданова большая и сумрачная. Тюлеч вые накидки на тумбочках, герань и- "слезки" на окне, ракушечные шкатулки - здесь ощутимо недавнее присутствие хозяйки, домовитой и рачительной. Квитанции и жировки аккуратно подколоты на гвоздик. В доме, должно быть, знают цену деньгам. Расписание поездов в рамочке: белый реактивный самолет над красным электровозом. "Почтмейстер" и дома как на работе. - Надеюсь, содержание нашего разговора... - Я знаю порядок, - перебивает меня Анданов. Скатываюсь по лестнице-ксилофону под дикий вопль ступенек. Интересно, что у него на обед? Мне представляется длиннолицый унылый человек, сосущий сухарь над стаканом бледного чая. - Не похищены ли у вашего мужа вместе с деньгами какие-либо драгоценности, дорогие вещи? - Вещи? Женщина в черном шерстяном платке и черном платье смотрит на меня, стараясь сквозь ворох собственных мыслей добраться до смысла вопроса. Вся наша суета так далека от нее, так ничтожна. Если бы мы приходили до. Не после, а до. Дочь Осеева сидит чуть поодаль. Похожа на мать, такое же строгое красивое лицо, брови вразлет. - Драгоценности? Если бы убийца унес с собой хоть что-нибудь еще, кроме денег, мы получили бы в руки нить. Вещи оставляют заметный след. - Разве что янтарные запонки, - говорит дочь. Она смотрит на меня неподвижными глазами. Зачем все это? Для меня запонки - это запонки. Вещественное доказательство. Для них - ощутимое прикосновение к прошлому. Может быть, день рождения, торжественный вечер, свечи в праздничном пироге. Горе заслоняет им весь мир. А тут еще я со своими вопросами. Но я не могу ждать. Я смотрю в опись, составленную при осмотре дома Осеева. Вот - "запонки янтарные, одна пара". На месте. - Ваш муж никогда не делился с вами своими опасениями?.. Может быть, вражда, сложные отношения с кем-либо? - Нет. Он ладил с людьми. - Но вы уже несколько месяцев не видели его. - Он регулярно писал. Дочь приезжала. Все было хорошо. - Вы гостили в Колодине, - обращаюсь я к дочери.
– Кому ваш отец без опасений мог открыть дверь ночью? - Трудно сказать. Отец еще не обзавелся друзьями. Разве что Шабашникову. У меня еще много вопросов, но Осеевы держатся из последних сил. Если бы мы приходили до... - Я только об одном попрошу, - говорит мать.
– Верните мне дневник мужа. Он дорог как память. - Дневник? Мне не надо заглядывать в опись: дневник никак не мог пройти мимо глаз. - Вы уверены, что ваш муж вел дневник в последние дни? - У него это вошло в привычку. Он много ездил по стройкам, много видел. Хотел составить "маленькую летопись". - Да, у отца был дневник, - подтверждает дочь.
– Толстая тетрадь, он сам сшивал листы. Мне становится как-то зябко. Словно дорожка, по которой я шел, вдруг оборвалась и оттуда, из темноты, из провала, веет холодом. Если дневник похищен преступником, значит подтверждается опасение шефа: деньги только маскировка, ложный след! Но... дневник мог быть утерян Осеевым, сожжен. А что, если в дневнике лежали деньги и убийца прихватил его впопыхах? Десятки вопросов вспыхивают один за другим, как цифры на электронном табло. - Ваш отец участвовал в строительстве некоторых предприятий, имеющих оборонное значение... Могли быть в его дневнике какие-либо данные об этих стройках, цифры, расчеты? - Не думаю, - отвечает дочь.
– Скорее всего это были записи личного характера. Я смотрю, как Осеевы садятся в машину. Милицейский шофер предупредительно распахивает дверцу фургончика перед двумя женщинами, одетыми в черное. - Дневник скорее всего мог понадобиться человеку, который уже сталкивался с Осеевым, - говорит Комаровский. Он расхаживает по кабинету, долговязый, как цапля, и размахивает руками.
– А Шабашников уже двадцать лет безвыездно живет в Колодине. Никаких связей с Осеевым в прошлом. - А "наши охотники"? - Анданов за последние годы жил в Рассолье, Рубахине, Карске. Обращаю внимание: он в отличие от Осеева не искал строек, а бежал от них. Рассолье, Рубахино и Карск - ныне города индустриальные. Кстати, Осеев там никогда не работал. Жарков несколько раз бывал в Нижнеручьинске и Слюсарке, где жил инженер. Но что тут удивительного? Жарков в недавнем прошлом цирковой артист, гастролер. - Но мы еще ничего не знаем о незнакомце. - Да! Звонили из областного управления, - спохватывается Комаровский. Помилуйко намерен прилететь. Заменит Комолова. Помилуйко. Как бы неуверенно ни чувствовал я себя, оставшись без Комолова, мне бы не хотелось, чтобы Помилуйко заменил шефа, Помилуйко любит работать в одиночку, превращая остальных сотрудников в простых "подсобников". Он слишком напорист, этот майор, и к тому же у него постоянные нелады с Комоловым. - Паща, это ваше первое самостоятельное дело, по крайней мере до приезда Помилуйко. Не волнуйтесь, все будет в порядке, Комаровский наклоняется надо мной, такой добрый, усталый и домашний, что милицейский китель, который топорщится на его костлявых плечах, кажется реквизитом, позаимствованным в местном народном театре. И я впервые думаю, что он почти вдвое старше меня. Он уже был "дядей Степой-милиционером", когда я только пошел в первый класс. "Первое дело"? Нет... Но, кажется, это первое по-настоящему сложное дело. Если мне не удастся найти подтверждение версии о преступнике, похитившем нож и сапоги у старика... Тогда останется один подозреваемый, Шабашников. Выходит, его репутация и судьба в моих руках. - Вы не волнуйтесь, Паша... А вот пообедать вам надо бы! - Как-нибудь доедем, - уверяет меня шофер. Ему лет девятнадцать, и он большой оптимист. Задний мост скрежещет, как будто там, под днищем, работают жернова. Худо у колодинской милиции с транспортом. Вокзал находится в четырнадцати километрах от города, это, собственно, самостоятельная станция, и называется она Коробьяниково. Но в Колодине говорят "наш вокзал". Городу хочется быть значительным. В десять тридцать на станцию приходит двадцать второй поезд: тот, в котором ехал Анданов. Сегодня я могу застать ту же бригаду проводников, и мне надо обязательно успеть, иначе бригада сменится и проверка усложнится. Ухабистая дорога, присыпанная щебенкой, мотает машину, словно катер на волне. - Вот пришлют новую, - бормочет шофер.
– Мигалку поставим на крышу, радиостанцию. Как в Москве! - Здорово!
– говорю я.
– Как бы побыстрее? Опаздываем. Шофер, сделав свирепое лицо, разгоняет машину. "Козлик" совершает лихие прыжки, оправдывая свое название. Потом скрежет переходит в поросячий визг. Мы останавливаемся. - Теперь, значит, не успеем, - говорит шофер. Улица темна и пустынна. Автобус к поезду, вероятно, уже ушел. И ни одной машины. Справа тянется длинный унылый забор. Склад... Но ведь там должен быть телефон! Я отыскиваю проходную. Кому звонить? И тут меня осеняет: Ленка возмутительница тишины. У Самариных есть телефон... Это мне просто повезло, что какой-то местный руководящий деятель воспылал охотничьей страстью и ему потребовалась помощь Дмитрия Ивановича. "Деятеля" давно нет, а телефон остался. В этом великое преимущество механизмов перед должностными лицами: коль их поставили, они всегда на месте. - Помнишь, ты обещала научить ездить на мотоцикле? - Десять часов вечера - самое удобное время. - Но ты должна меня выручить! Через несколько минут Ленка лихо тормозит около "газика". На ней белый марсианский шлем. - Давай сяду за руль, - говорю я. - Ты не умеешь. - Посмотрим, чему нас учили в милиции. - Не забудь: на нем катушечный акселератор. Приемистость! Стокилометровая скорость через одиннадцать секунд разгона. - Да ты заправский мотоциклист! - Это моя вторая профессия. Я серьезно, -не смейся. Черные рукоятки руля согреты Ленкиными ладонями. Мы летим в ночь, неся перед собой узенький коридорчик света. Поднимаемся на сопки и спускаемся в распадки, словно в воду ныряем - холодный сырой воздух бьет в лицо. Километровые столбы возникают как белые привидения. Здорово это - скорость! В пути у тебя всегда есть четкая и желанная цель. И все, что мучало недавно, становится простым и понятным. Изобретатель колеса был великим человеком... Я чувствую затылком дыхание Ленки. Руки закоченели, и весь я закоченел, но мне удивительно хорошо. Вокзал выплывает, как каравелла времен Колумба. Это неуклюжее бревенчатое строение со множеством надстроек и переходов. Кассирша меланхолично щелкает компостером. - Как с билетами на тридцать второй? - В августе всегда свободно... - А в шестой вагон? - Тем более. Это мягкий. Странно, что Анданов взял мягкий вагон, когда были свободны купированные. Он не похож на человека, который с легким сердцем извлекает из кармана бумажник. Глухо гудят рельсы, дальний свет паровоза шарит по сопкам. Вскоре платформу .заливает сияние прожектора и фигуры людей становятся просто черными силуэтами. За палисадником я вижу Ленку. Лунно сияет ее шлем. Дурацкая песенка почему-то приходит на память: "И марсианочка с фотоннаю ракетою ко мне летит, летит..." Проводник мягкого вагона на редкость словоохотлив. Он фонтанирует, как тюменская скважина. Вид милицейского удостоверения приводит его в восторг. Этот курносый увалень любит приключения. Да, он помнит: такой высокий строгий пассажир, а жена его маленькая, и он поддерживал ее за руку, потому что она была больна. Да, это он на фотокарточке, факт. Наверно, научный работник. Почему? Ну, такой серьезный и ехал в мягком. Не остался ли пассажир на перроне? Нет, он ехал до конца. Билет у них был в третье купе, там ехал какой-то инженер, который пил много чая, просто даже подозрительно! Значит, пассажир с больной женой вошли в купе, а инженер выскочил оттуда со своим чемоданом и подстаканником. У него был собственный серебряный подстаканник - тяжелый, как гиря. Даже подозрительно... Инженер сказал, что не хочет ехать в одном купе с женщиной, которая больна и громко стонет. Вообще-то можно понять человека. Нынче эти вирусы в моде страшное дело, так и косят, так и косят. У него, у проводника, у самого первый муж родной тетки... Ладно, он больше не будет отклоняться от темы, он понимает, что время дорого. Значит, инженера перевели в другое купе, а строгий пассажир с женой ехали одни. Вагон-то свободный! Выходил ли пассажир из купе? Ну, этого он не знает, потому что вскоре пошел спать, а дежурить заступил напарник. На станции бьют в колокол. - Да где же напарник? - Он за кипятком помчался... Федя! Я вижу, как мчится Федя с ведром. Поезд лязгает и трогается. В два прыжка я оказываюсь у палисадника. - Ленка! Я поехал. Соскочу на первой станции и завтра вернусь. Спасибо! - Выходи в Лихом!
– кричит Ленка.
– Подожди на станции. Я скоро буду там... Вернусь в Колодин, а оттуда по тропинке. - Не надо! - Жди! В служебном купе напарник Федя косит на меня глазом. Он осторожен, себе на уме и в отличие от приятеля не склонен радоваться приключениям. - Значит, я заступил. Зашел в купе: не нужно ли чего? Нет, говорит, не нужно. Жена хворая лежала. В третьем часу он вышел из купе. Спросил бинта. Ногу он поранил, прыгая с полки. Соды спросил для жены. - Вы точно видели пассажира в третьем часу? - А вот как вас вижу, так и его. На фотоснимке - он, точно. Вот и все. Можно возвращаться. Круг сузился. Теперь их остается только двое: Жарков и незнакомец. - Вы извините, конечно, - говорит курносый проводник, чрезвычайно довольный происшествием.
– Он, что, преступник большой? Замечу где поймаю! Я такой... - Лучше не ловите. И про разговор этот забудьте. Пусть "почтмейстер" спокойно охотится на медведей. Сортирует письма. Рассылает телеграммы. Нависшее над ним подозрение в эту минуту рассыпалось прахом.

8

В Лихом на пустой платформе горит керосиновый фонарь, вокруг августовская темь. Шумят невидимые деревья, и пахнет сырым лесом. Зря я втянул Ленку в эту поездку. Где она блуждает на своей "Яве"? Разъезд Лихое соединяет с Колодином тропка, вьющаяся по тайге, как слабый ручеек. Тридцать пять километров тайги. Уж лучше бы мы договорились встретиться не в Лихом, а в Полунине - там хоть какая-то дорога. Еще слышен шум поезда. Он плетется по однопутке, по краю озера, минуя многочисленные разъезды. Часа через три неторопливой езды поезд достигнет станции Полунине. Когда погаснет стук колес, можно будет услышать голос Катицы, той реки, по которой мы с Ленкой когда-то плыли к необитаемому острову. В Полунине достали старую лодку. Да, тогда, мы чудом избежали опасности. Железная дорога не сразу уходит от Колодина - она описывает дугу. Огромное озеро Лихое прижимает рельсы к самому хребту. Это обстоятельство и выручило нас с Ленкой во время робинзонады: обходчик заметил, как лодка входила в Катицу. Он-то и помог найти нас. Уйди мы не к западу от Колодина, а к востоку, в глухую тайгу, нас не нашли бы после "кораблекрушения". Вот поезд подошел к мосту через Катицу, затих - там один из разъездов. Машинист небось отправился в сторожку чайку попить в ожидании отправления. Чудная у нас дорога. Ленки все нет. Шальная девчонка, выдумщица! Надо идти навстречу. В тайге темно, но меня выручает карманный фонарик. Каменистая тропа уже успела подсохнуть после дождей. Но там, на пути к Колодину. река. Быстрая Черемшанка. Как Ленка перескочит через нее на своем мотоцикле? Еще прежде чем услышать стук двигателя, я вижу, как над головой загорается мертвенным светом верхушка ели, потом выступает еще несколько вершин пониже. Потом я слышу стрекот "Явы". Фара в темном лесу кажется ярче солнца. - Ленка, сумасшедшая! - Устала чертовски...
– Голос у нее хриплый.
– Разожги костер. Хорошо, что какая-то добрая душа догадалась проложить мостик через Черемшанку. Знаешь, где мы хариусов когда-то ловили... А то бы застряла со своей "Явой" как пить дать! Огонь с треском поедает хвою. Ленка сидит, как любят сидеть все девчонки у костра, - подтянув колени к подбородку и неподвижно глядя на огонь. Ее щеку пересекает царапина, брюки в грязи. Решилась на такое путешествие, чтобы на оставлять меня на пустом разъезде в тайге! Мы сидим у костра и молчим. Есть самые простые радости на свете, которые чаще всего не замечаешь, настолько они бесхитростны. Но потом - только потом - узнаешь, что они-то и были счастьем. С годами начинаешь понимать это. Мы думаем о счастье в будущем времени, но оно всегда в прошлом, потому что как настоящее неощутимо. Этот костер и женщина-девочка, положившая подбородок на колени, такая усталая, и алые сосновые стволы, и короткое, но полное ощущение покоя - все это станет потом счастьем, я знаю. - Тебе что-нибудь дала эта поездка?
– нарушает молчание Ленка. - Да. Есть линии, которые мы называем ложными. Но сначала надо узнать, действительно ли они ложные. Глаза у нее сейчас темные-темные.

– Да, в жизни бывают ложные линии, - говорит она. Что-то беспокойное, тяжелое лежит у нее на душе. Я беру ее руку и ощущаю живую прохладу. Как будто коснулся речной быстрой воды, и она ящерицей трепещет в ладони. - : Я так мало знаю о тебе, Ленка. - Профессиональное любопытство? Она всегда была такой - мягкая, добрая, своя, и вдруг неожиданный укол. - Прости, Паш... Знаешь, у меня такое чувство, будто я вложила в него вею свою жизнь, и мне ничего не осталось. Она говорит так, словно мне знаком каждый ее день из этих шести лет. Но я знаю, кого она имеет в виду. - Я вернулась из Ленинграда... Нельзя надолго уезжать из маленьких городов, а если уезжаешь, лучше не возвращаться... Весной к нам прибыл аттракцион "Бесстрашный рейс". Знаешь, мотоциклист гоняет внутри деревянного колодца? Никогда не любила балаганов. А тут Леша Лопушок - он теперь зав-отделом культуры - потащил меня: "Пойдем, познакомлю с интересным человеком". Пошли... Мотоцикл ревел, стена качалась, публика само собой ахала. Но он, Жарков, действительно здорово работал. Потом Леша познакомил меня с ним. Он показал новый трюк и сказал: "Только для вас". Я села на его машину и спросила, как ездят по стене. Он думал, я шучу. А я поехала. Надо было резко забрать скорость и лезть наверх, когда почувствуешь, что инерция плотно прижимает машину к доскам... Мы стали встречаться. Он показался мне необыкновенным человеком. Всегда в дороге, новые города, опасность. Он предложил работать вместе, и я научилась ездить как следует. Мы должны были поженить. ся, но я увидела, что смельчак, ищущий тревожной жизни, давно стал торговцем и фигляром. Каждый виток он переводил в монету. Он любил браваду, видимость успеха, балаганное почитание. Его надо было вытащить с "вертикальной стены". Мне удалось сделать это. Он переехал в Колодин. Стал чемпионом области, мастером спорта. Я думала, что все плохое позади. Но он не мог без дурных денег, без восхищенных почитательниц, ресторанного хвастовства. Завертелись темные болельщики, дельцы, девицы... - - А я-то думал: чего это чемпион живет в Колодине? - Он все собирается уехать, но... когда ему трудно, я нужна. Он понимает, что без меня покатится вниз. Он хочет сохранить и меня и свою бездумную "артистическую" жизнь. И я тоже никак не решусь порвать с ним... Отчего мы, женщины, так привязчивы, отчего мы живем только тогда, когда живем для кого-то? .
– Просто ты очень хорошая, Ленка. Добрая. Человек. Ну, что я могу сказать ей? Такие клубки распутывает жизнь, время. Ни я, ни кто-либо другой не в силах ей помочь. Горит костер, и "Ява", как верный пес, смотрит на" нас выпуклым глазом фары.

9

Слышу, как звонит телефон, но не могу оторвать голову от подушки. На меня с ужасающей скоростью несется узенькая таежная тропинка, мелькают деревья, луч света шарит по лесу. Будит меня деликатное покашливанье. Комаровский, подобрав полы шинели, сидит на стуле верхом. - Сон - первое благо молодости. Я никак не мог дозвониться. Протираю глаза. Телефон на столе как черный укор. - Ну, что Анданов?
– спрашивает Комаровский. - Ехал в поезде. Чистое алиби. - Я так и думал. А у меня кое-какие новости. - Николай Семенович? - Здоровье майора без изменений... Помилуйко собирается прилететь послезавтра! Из области пришел результат анализа. Ну и напали на след "пятого". В тайге его видели, на охоте. Торопливо одеваюсь. Через полчаса мы сидим в горотделе. Передо мной бланки из лаборатории криминалистики. Анализ отпечатков, оставленных преступником на бумагах Осеева, показал, что перчатки, как мы и предполагали, были смочены в бензине. Причем в бензине содержалась примесь машинного масла типа автола или СУ. - Преступник имел дело с двигателем внутреннего сгорания. С любым двигателем, где нет централизованной смазки, - говорит Комаровский. - А может, масло было на перчатках? Растворилось в бензине? - Не исключено. Но в любом случае подтверждается, что это не Шабашников. С двигателями он не имеет дела. И в доме у него нет смазочных материалов, я осматривал тщательно. - Значит, остается предположить самое очевидное: преступник пользовался мотоциклом или велосипедом с моторчиком... - У нас сейчас развелось много мотоциклистов, - задумчиво говорит Комаровский.
– Особенно, как началась стройка. - Но вряд ли найдется много охотников разъезжать глубокой ночью. По здешним-то дорогам! Убийство произошло в ноль часов десять минут. Надо опросить жителей: не слышал ли кто ночью, около двенадцати, шума мотоциклетного или велосипедного движка. Может, нам удастся определить маршрут? Комаровский отдергивает занавеску, закрывающую милицейскую карту Колодина. .Кружочки на карте обозначают места, где за последнее время были совершены какие-либо преступления. Шесть кружочков, шесть краж. Не много даже для такого городка, как Колодин... Хорошо Комаровскому! У нас в управлении более занятная карта. - Выходит, он нездешний?
– рассуждает вслух капитан.
– Иначе зачем ему подъезжать к дому Осеева с шумом? Пешком прошел бы. Он вглядывается в карту, как бы открывая для себя новые, неизвестные районы. - Нет ли здесь связи? Смотрите... Комаровский показывает на два кружочка, прилепившихся к окраине городка. - Совсем недавно, в конце июля и начале августа, были похищены два мотоцикла. Один найден в лесу под Колодином - неисправный, а другого не нашли. Похититель пока неизвестен. Похоже, это одно и то же лицо. Самое странное, что раньше у нас никогда не уводили мотоциклов. Зачем? Угнать невозможно: тайга. На запчасти? Но мы проверяли - запчасти не появлялись на рынке... - Что гадать?.. Давайте пока займемся этим незнакомцем, проживающим вне Колодина. - Это уж Кеша нам должен помочь. Жду его с минуты на минуту. Вы знаете Кешу Турханова? Кто в Колодине не знает таежника Кешу? Турханов - первый здешний охотник, соболятник, в годы войны на пожертвованные им деньги были построены два истребителя. Я узнал о Кеше задолго до того, как научился читать. - Он не раз помогал нам, - с гордостью говорит Комаровский.
– Другого такого следопыта не найти. Кеша Турханов входит без стука, отстранив секретаршу. У него свои понятия - если нужно, входи. Люди всюду должны встречаться так же просто, как встречаются они в тайге. Кеша немолод, могуч и сутул. Спина его привыкла к двухпудовой паняле, а ноги - к тридцативерстным переходам. Узкие глаза смотрят зорко и проникновенно. - Здравствуй, следователь. Звал? Комаровский рассказывает о новом охотнике, который объявился под Колодином. Кеша сосет трубочку и рассматривает капитана. Он такой, Кеша: если захочет, поможет, нет - и не пытайся добиться ответа. То, что мы "представители власти", для него не имеет никакого значения. Но он знает, что работа у нас справедливая, нужная, а превыше всего Турханов ценит справедливость и закон. - Есть такой охотничек, следователь. Городской. Приехал погостить. В деревне живет, однако, у родственников. Выезжаем на исполкомовском "газике". День облачный и ветреный. Дорога, по которой мы едем, носит гордое название - Полунинский тракт. Это семьдесят километров проселка, соединяющего Каледин со станцией Полунине. Когда-то тракт имел значение, а сейчас по нему в пору ездить лишь вездеходам. - Кеша, ты уверен, что мы его застанем? - Охотника-то? Он этой ночью, однако, в засадке сидел. Отдыхает... - Откуда ты знаешь, Кеша? - В тайге все видно. Не город ведь. На двенадцатом километре мы сворачиваем на таежную узкую дорогу и вскоре въезжаем в деревню. Ни одного деревца близ домов. Так уж водится у си-. биряков, привыкших враждовать с лесом. Останавливаемся у большой избы-пятистенки, рубленной по-старинному, "связью", с охлупнями над крышей. Комаровский стучит в окно. Нам открывают сразу же, без всяких опасений, Охотничек вовсе не кажется смущенным неожиданным милицейским наездом. Горбоносый, смуглый, в меховой расшитой безрукавке, он похож на радушного жителя Закарпатья. - Дело, говорите, имеется? Милости прошу. Кваску? - Знакомимся. Сащенко Евгений Петрович, тридцати восьми лет, инженер ОТК в "почтовом ящике" большого сибирского города. Приехал погостить у родственников. Сащенко охотно рассказывает о своей поездке в Колодин, к Шабашникову. Он уже слышал о трагическом событии и готов помочь нам чем может. - Собаку себе подыскиваю. У меня была чудесная лайка. Орест. Погибла. Что я могу рассказать об этом визите? Шабашников, понимаете, был под хмельком. Пришлось отложить покупку. - Вы впервые в Колодине? - Впервые - А долго пробыли у Шабашникова? - Минут пятнадцать. Было около девяти, когда я пришел. - Вы сразу отправились домой? - Сразу. - И часам к двенадцати были у себя? - Нет. Это целая история... В двенадцать ночи я был на Полунинском тракте. - Один? - Как перст! Я опоздал на "летучку" и решил дождаться попутной. Как назло ни одной машины. Я не знал, что это такой пустой тракт... Пришлось идти пешком. - Ночью? И вы не остались в городе ночевать? - У кого? У меня нет знакомых, а гостиница из-за этого строительства забита народом. - Вы заходили в гостиницу? - Зашел по дороге. - А на тракте ночью никого случайно не встретили? Наконец-то Сащенко понимает, что наш приезд вызван желанием установить его алиби. В глазах его вспыхивает и тут же гаснет тревожный огонек. - Кого встретишь на тракте ночью? Хотя... Вы сможете разыскать его! - Кого? - Мотоциклиста. В Выселках, в нескольких километрах от Колодина, я присел отдохнуть у будочки. И тут услышал мотоцикл. Проголосовал. Но мотоциклист пронесся мимо 'как на пожар. - Как выглядел этот человек? - Козырек кепки закрывал лицо, я не рассмотрел. Мне показалось, он нагнул голову, проезжая мимо... Плащ, перчатки... - А марку машины вы можете назвать? - Думаю, ИЖ. - Вы не можете вспомнить поточнее, когда это было? - Я специально посмотрел на часы, когда промчался этот летун. Чем-то он напугал меня, я даже хотел заявить в милицию, но, видите, вы меня опередили. Без восемнадцати час, вот когда это было! Время у меня абсолютно точное. - Ну что ж, спасибо за помощь. Сащенко, в безрукавке, надев тяжелые охотничьи сапоги, провожает нас к "газику". - Я пробуду здесь недельку. Если понадоблюсь, прошу... "Газик" снова трясется по ухабам. Кеша Турханов меланхолично сосет свою коротенькую трубочку. - Этому Сащенко можно доверять, кажется, - говорит Комаровский.
– Если он действительно впервые в Колодине... Нетрудно проверить. Такое преступление мог совершить лишь человек, хорошо знающий город и Осеева.

10

Жарков, развалясь в кресле, насмешливо поглядывает на меня. Я нервничаю, черкаю на бумаге какие-то закорючки. Он, конечно, знает о ночной поездке Лены в Лихое и, кажется, намерен своим поведением подчеркнуть, что к нашей беседе примешаны и личные счеты. - Итак, Шабашников пошел за водкой, а вы остались в его доме. Затем вы отправились к себе? - Да. Он длинной струей выпускает дым - облачко заволакивает мое лицо. Будь терпелив, говорю я себе. - Вы были дома весь вечер и всю ночь? - Вечером я выезжал к знакомым, а ночью был дома. - Выезжали? На чем? - Такси в Колодине нет. И трамвай еще не успели пустить. Поэтому, извините, я выехал на мотоцикле. Что ж, сторожиха продмага, заметившая отъезд Жаркова, права: он действительно выводил свой ИЖ. - Скажите, пожалуйста, когда вы вернулись домой? - Двенадцати еще не было. До убийства Осеева, отмечаю я. Так ли это? Знает ли он, что в одиннадцать тридцать на улице был выключен свет? ...После рассказа Ленки мне трудно разговаривать с этим человеком. Поэтому я стараюсь быть предельно вежливым. . - Вы уверены, что до двенадцати вернулись домой? - Ну, знаете ли!
– возмущается Жарков.
– Уж не подозреваете ли вы меня? - Мы работаем, - как можно более спокойно отвечаю я.
– Нам приходится беседовать не только с вами. Каждый точный ответ - это помощь в нашей работе. - Хорошо, - соглашается Жарков.
– Я говорю "до двенадцати", потому что, когда приехал, включил приемник, а потом услышал, как объявили время. - У вас какой приемник? Жарков смеется, показывая два ряда безупречных зубов. "Ну и вопросы задает мальчишка из угрозыска!" - читаю я в его прищуренных глазах. Он очень самоуверен. - "Сакта". Радиола. Это важно? - Важно. Еще один вопрос. Как долго вы слушали радиолу "Сакта" после двенадцати? - Ну, часа полтора. Удивительная выдержка у чемпиона. Кажется, права физиономистика, уверяя, что тяжелые подбородки свидетельствуют о незаурядной воле. Таким подбородком, как у чемпиона, орехи только колоть. - Прочитайте ваши показания и подпишите. Жарков внимательно читает. Ставит лихую закорючку. - У вас неплохой слог. Все? - Нет. Хотелось бы знать, как вы пользовались сетевым приемником, если с одиннадцати тридцати до четырех, в ночь с восьмого на девятое августа, у вас был выключен свет? Улыбка сходит с лица Жаркова, Ошибку уже не исправить.

– На пушку берете? - Весь квартал был отключен, на электростанции устраняли аварию. Вспомните, где вы находились той ночью? Он выплевывает, намокшую сигарету. - Хорошо: я не был дома. Но отвечать не собираюсь. Если считаете, что я виноват в чем-то, докажите. Я не обязан обосновывать собственную невиновность. Правильно я понимаю закон? - Вы правильно понимаете закон. Жаль только, что не хотите помочь нам. Не знаю, как это расценить! - Как хотите. Вам я не отвечу. Жарков с ударением произносит "вам". К нему возвращается самоуверенность. Во мне медленно колючим клубком растет раздражение. Провожу кончиком языка по нёбу. Говорят, успокаивает. - Очень жаль, - повторяю я. ...Пожалуй, не стоит продолжать. Пусть Жарков успокоится, а мы посмотрим, как он будет вести себя дальше. Звонит телефон. - Павел Иванович? Комаровский беспокоит. Я из ГАИ. Приходите. Обнаружили кое-что любопытное. В сумрачной комнатушке, увешанной схемами, Комаровский вместе с начальником ГАИ, угрюмым молодым человеком, колдует над картой, словно над шахматной доской. - Посмотрите, какая получается картина! Красные кружочки лежат на карте, как конфетти. - Нам пришлось поднять человек тридцать дружинников, ну, и все ГАИ, разумеется. Опросили жителей этого участка, - капитан обводит ладонью добрую половину города.
– Некоторые действительно слышали ночью шум мотоциклетного мотора. Я отметил места. Кружочки расположены на карте довольно беспорядочно, но все-таки проследить путь ночного гонщика можно. Правда, возле дома Осеева, в радиусе полукилометра, кружочков нет: очевидно, владелец мотоцикла, если это был преступник, обладал достаточной осмотрительностью и оставил машину подальше от дома. К нему он пробирался скрытно. - Видите, кружочки выводят нас на Ямщицкую улицу. А Ямщицкая переходит в Полунинский тракт, - замечает Комаровский.
– Помните рассказ Сащенко? - Но "наш" ли мотоциклист выезжал на тракт? - "Наш"! Один человек даже видел этого "гонщика". Дворник, проживающий в доме сорок шесть по Ямщицкой, заметил мотоциклиста, мчавшегося к тракту. - А когда это было? - Тут нам повезло. Дворник говорит: "Сразу же после того, как на стройке раздался взрыв. Еще земля не успела успокоиться". Я звонил взрывникам на стройку, узнал время: ноль часов тридцать минут. Через двадцать минут после убийства. Как видите, совпадает... Скорость мотоциклиста, заявляет дворник, была очень большой. Кепка с козырьком, прикрывавшим лицо, темный плащ, перчатки. Показания Сащенко подтверждаются! - Дружинники и наши сотрудники опросили всех владельцев мотоциклов, продолжает Комаровский.
– В городе и районе. Никто из них не проезжал в первом часу ночи по Ямщицкой к Полунинскому тракту. - Однако показания дворника и Сащенко совпадают. Ну... а если это был сам Сащенко? .
– Подтверждено, что Сащенко ранее никогда не приезжал в Колодин. Он не может знать города. Об этом человеке у нас есть самые лучшие отзывы. Что ж, Сащенко можно исключить из "пятерки"? Остается один Жарков. Мы не знаем, где он был в ту ночь, куда выезжал на своем ИЖе. - Борис Михайлович, что вы можете рассказать о Жаркове? - Он у нас заметная фигура, местная знаменитость, - говорит капитан. Человек легковесный, любит успех, деньги, ресторанную жизнь. Все это, конечно, не повод для серьезных подозрений, а связей с уголовным миром у него нет. Откровенно говоря, мне жаль Лену Самарину. Ее считают невестой Маркова. Она девушка открытая, ясная, с чистым сердцем... А он не очень порядочно ведет себя по отношению к ней. Обманывает, обижает, но в трудную минуту всегда ищет у нее помощи. Не знаю, как быстро покатился бы он по наклонной, если бы не Лена. Вот какая петрушка... Я ведь Лену давно знаю, да и вы, Павел Иванович, тоже. Капитан, вздохнув, испытующе смотрит на меня. Очевидно, наша встреча с Ленкой в ресторане и ночное путешествие не прошли незамеченными для Колодина... Интересно, действительно ли боязнь потерять Лену удерживает чемпиона в Колодине? - А вчера Жаркова видели вместе с дочерью Осеева, - как бы вскользь бросает Комаровский. Вот как, чемпион, вы успеваете всюду! - Очевидно, они не вчера познакомились, - говорит капитан.
– Но об этом мне ничего не известно. Дочь инженера Осеева заметно осунулась с тех пор, как я видел ее. Глаза тусклые, обращенные внутрь. Чуть приметная гримаса раздражения на лице. Завтра похороны. Будет долгий путь на Мольку, где в защищенном от ветров распадке приютилось кладбище. Старушки в платочках будут бросать с машин еловые ветви, угощать "панафидкой". Для них, старушек, хоть горький, но привычный ритуал, а для Осеевых - ни с чем не сравнимая боль. Я только вношу лишнее беспокойство в эти суетные черные дни, дни прощания. Сверстники - физики, летчики, геологи, здоровые, веселые хлопцы, - знаете ли вы подлинную тяжесть грубого милицейского дела? - Скажите, вы давно знакомы с Жарковым? Она отвечает бесстрастным глухим голосом: - Мы познакомились, когда я первый раз приезжала в Колодин. Она не спрашивает, почему меня интересует Жарков. Ей все равно. - Он подошел ко мне как-то... в магазине. Сказал, что знает отца. Помог донести домой покупки. Даже сейчас, с лицом, серым от бессонницы и волнений, она очень красива. Словно монашенка с картины Нестерова. Отрешенная, почти бестелесная красота. - Жарков бывал у вас дома? - Нет. Он провожал меня, случалось. - Как вы открывали дверь? Ключом? - Я стучала в окно. Отец знал мой стук. - Условный? - Да, пожалуй. Он ведь был радистом в армии. Ну, а я телеграфистка. Морзянке он меня выучил еще в детстве. - Что же вы выстукивали? - Да так, глупость... Три точки, три тире, три точки. Сигнал "508"! Наверно, еще девчонкой она придумала это. Возвращалась со школьного вечера и постучала в окно: три точки, три тире, три точки. Было морозно, она зябла в легких туфельках и подала сигнал о помощи. С тех пор отец всегда ждал, когда раздастся знакомый стук. Ждал и в самые последние дни... - Жарков, наверно, шутил по поводу этого сигнала "505"? - Да, я объяснила, что значит мой стук, и он рассмеялся: "Остроумно придумано". "Объяснила"... Вряд ли чемпион нуждался в этом. В его биографии записано черным по белому: в армии был радистом второго класса. Как и убитый инженер Осеев. - Жарков знал, что вы должны были снова приехать к отцу? - Да. Я писала ему, просила достать машину, чтобы помочь отцу перевезти мебель. До Осеевой так и не доходит смысл вопросов. Мы с ней существуем сейчас в разных измерениях времени.