Ауслендер внезапно напрягся, и всякая задушевность улетучилась из его тона.

– Расскажешь, не расскажешь - это твои дела, - заметил он холодно.- А мое дело - сторона. Мне бы не хотелось, молодой человек, чтобы ваши благодетели узнали про мой интерес. Тем более, что интерес этот сугубо обывательский.

Вьюшин пожал плечами, отвернулся, вслушался в радиопередачу, включенную шофером. Некто заоблачный вещал насчет судьбы России, которая вот-вот решится в регионах." Может быть,- подумал Вьюшин.- Что мы знаем о регионах? Ведь даже в этой дыре плетутся какие-то интриги, плодятся тайны...того и гляди, своя коза ностра объявится. В самом деле - сидит себе какой-нибудь таежный теоретик-самоучка, да изобретает что-то типа охренительного сверхлуча - и всем абзац".

Он задремал, потом заснул всерьез и видел яркие, цветные, отвратительного содержания сны.

4

Теоретик действительно был: Газов-Гагарин, сорокатрехлетний фельдшер. Одевался и держался он так, будто жил на исходе девятнадцатого века и был из народников-разночинцев с явным тяготением к терроризму и бомбометанию. Чахоточного вида, очкастый, с длинными патлами, замотанный в шарф, он считался идеологом общества Гептарха. Он первым изложил теоретические основания общества письменно, благо обладал зачаточными естественнонаучными познаниями. Как иногда случается, этот недоучившийся угрюмец попал в яблочко, и его мрачные дикарские сентенции вскоре получили всеобщее признание.

Газов-Гагарин пришел к Дуплоноженко в час вечерней молитвы. Хозяин восседал на лавочке в углу, закинув ногу на ногу, и сосредоточенно, с достоинством созерцал старинные образа вкупе с фотографическим портретом Фреда Меркьюри, гениальной и гомосексуальной рок-звезды. Горела лампадка, указательный палец Дуплоноженко то и дело отрывался от лежащих на коленях собратьев и выставлялся вверх, как бы отмечая наиболее важные моменты в немом диалоге равных. Вошедший деликатно кашлянул. Дуплоноженко медленно нацепил очки и обратил к фельдшеру невозможный круглый лоб.

– Уже восемь,- напомнил Газов-Гагарин.

Дуплоноженко молча смотрел на него.

– Замечен ненашенский,- Газов-Гагарин улыбнулся торжествующей улыбкой.

Хозяин затаил дыхание.

– Ну?

– Все к тому, что к нам направляется,- фельдшер скромно потупил взор, словно и не он принес важную, долгожданную весть. Каждый вечер, с восьми часов начиная, Дуплоноженко ждал гостей. И вот уже много прошло вечеров, но никто к нему не ехал.

Он бросился к шкафчику, выдернул картотеку - длинный ящик с бумажками.

– Так,- бормотал он возбужденно.- Кто бы это мог быть? Седьмой? Сто восемнадцатый? Ах, чтоб это был сто восемнадцатый! Такая фигура! Постой-ка может, девяносто девятый?

Забыв о фельдшере, Дуплоноженко разложил на столе с дюжину карточек, где значились имена и адреса. Все эти номера когда-то наткнулись на объявление Дуплоноженко и написали ему письма. И всем номерам были посланы в ответ приглашения, сделаны деловые предложения и обещаны серьезные выгоды.

Газов-Гагарин подошел к окошку, выглянул. Дом стоял на холме; далеко внизу, в самом начале извилистой грунтовой дороги показалась неуверенная фигурка приезжего.

– Что-то ищет, - проговорил фельдшер, наблюдая.

Дуплоноженко, не в силах себя сдержать, прыгнул обратно на лавку и уставился на портреты и лики, ища поддержки.

– Нацеди-ка ковшичек, - произнес он сквозь зубы.

– Ковшичек?- Газов-Гагарин устрашился.- Целый?

– Ну да,- кивнул Дуплоноженко, не сводя с икон глаз.- Делай, что говорят.

Газов-Гагарин, помявшись, спустился в погреб, чем-то погремел и вылез с ковшом, полным прозрачной, чистой воды.

– Давай сюда,- Дуплоноженко не глядя протянул руку, принял ковш, медленно поднес к толстым губам и начал пить. Фельдшер стал отступать к двери, с ужасом взирая на него. Каждый глоток давался Дуплоноженко с трудом и он делал долгие паузы.

– Я пришел без чемоданчика,- предупредил Газов-Гагарин.- Может, хватит? Ведь не откачаю.

Тот не отвечал и все продолжал тянуть воду; огоньки свечей одобрительно подрагивали; Николай Угодник, покрытый копотью, сверлил богомольца нездешними очам, силясь со своего возвышения проникнуть в строй его мыслей и надоумить, коль сыщется хоть малая возможность это сделать. Когда наконец раздался звонок, рука Дуплоноженко не дрогнула, он выпил последние капли и повернул к Газову-Гагарину раскрасневшееся лицо.

– Открой,- приказал он сипло.- И не очень скачи перед ним, соблюди солидность.

...Вьюшин томился возле калитки, не решаясь снова нажать на позвоночный пупок. Ему не слишком нравилась эта осовремененная изба, и он в который раз раскаялся в своей больной доверчивости."Вырезать всех, если лажа, - вдруг явилась ему сумасшедшая мысль,- забрать барахло и слинять. Кого искать-то?" Вьюшину пришли на память многочисленные сообщения о примитивных убийствах и грабежах, о непойманных душегубах. Никто и искать не будет. Но тут он вспомнил про Ауслендера и чертыхнулся - надо ж было ему открываться! Кто, спрашивается, тянул за язык?