Шрифт:
– Давай ужинать, только тихо-тихо...
Она поставила лампу на стол, далеко протянувшись над всей его красотой, и прошла босыми ногами к ширме, где был умывальник.
Она была в ярком красном сарафане с открытой спиной и плечами, с пышной хрустящей юбкой. Умывальник погромыхивал медным языком. Умывалась она какими-то мягкими, округлыми движениями, неслышно.
Она встретила его изумленный, горящий взгляд и сразу повернулась к нему спиной, спрятав лицо в тонкое суровое полотенце. Над белыми ногами вспыхнула с едва слышным звуком скользящего шелка красная юбка. Осторожно, будто боясь нарушить какое-то равновесие, она закинула полотенце на корявый косулий рог над умывальником. Опустив глаза, отодвинулась в тень и сказала:
– Ты тоже мой руки и давай садиться.
Есть он не мог, не мог отломить кусок омуля и не мог прожевать его и проглотить. Она тоже ела мало, ковыряла омуля вилкой, пила холодный чай и не смотрела на студента.
Стыдясь непривычно открытых колен, она сказала, одергивая и укладывая подол сарафана и сжимая его коленями.
– Не загорала совсем. Столько комаров.
Он отвел глаза.
Потом она бессильно уронила вилку и сказала:
– Как все приготовлено! Она так старалась, должно быть. Ох как нехорошо получилось! Ты ее не знал раньше, эту... тетушку?
– Ей было неловко от этого слова "тетушка".
– Нет, я ее первый раз видел сегодня. Тетка отличная, хлопотунья.
– А как звать ее?
– Не знаю. Кума Максимиха.
– Какая она тебе кума?
– Это она Максимову кума.
– Кума - это какая-то дальняя родственница? Да? Ты хоть Максимова знаешь?
– Немного. Мы у него лодку брали, когда заходили в горы. Его хорошо знает наш начальник.
Он выпил чашку чая и встал.
– Завтра придет пароход, и все...- сказал он, пугаясь этого.
Она тоже встала. Он подошел к ней.
– Нет,- сказала она, а потом прошла впереди студента в сени. Он вышел следом и закрыл дверь в избу.
Максимиха, ложась, оставила эту дверь открытой, потому что протопленная печь дышала жаром.
В сенях они начали целоваться, и студент сказал:
– Пойдем.
– Нет.
– Ну пойдем.
– Нет, нет, это не надо,- но она не могла расстаться с ним и, пугаясь самой себя, пошла впереди него.- Я никогда не была такой.
– Значит, ты меня любишь.
– Значит,- согласилась она.
– Я все это время чего-то ждал, не думал об этом и ждал.
– И я тоже знала,- заторопилась она.
– Это значит, мы теперь встретились.
– Значит,- согласилась она.
Во дворе был низкий белесый туман. Над туманом стояли четкие силуэты стайки и высокого, с острыми углами сеновала. Она слабо отвечала на его поцелуи, страшась предстоящего, и кожа на ее плечах стала шершавой от холода.
Она лежала в темноте, уже успев завернуться в толстое ватное одеяло, и он обнял ее в этом одеяле, и лег рядом, медленно изменяя положение рук и ног, и вытянулся рядом с ней молча.
В стайке колыхнулось коровье ботало: бом... бом, раздельно, будто корова повернула голову, чтобы внимательно прислушаться к движению на сеновале. Слышно было, как она дышит влажными ноздрями.
Студент еще не понимал, что он должен делать, что они должны делать дальше, он повернул-ся, зашумев сеном, потянулся к Майе и приник губами к ее губам, а она слабо отстранила его и вывернулась куда-то в темноту из-под одеяла. Что-то шуршало, гладкое и скользящее, и потом она тихо вернулась к нему, стала видна, белая, не дыша обняла его, уже устремившегося к ней, и послушно подалась к нему, острия ее грудей коснулись его рубашки, и он почувствовал тепло прижавшегося тела, и все это было уже неслышно, только нежно и горячо; они оба думали, что так должно быть и так будет, раз они любят друг друга.
Он что-то сказал ей об этом, и она ответила:
– Я тебя люблю.- Она хотела сказать еще, что завтра придет пароход, и ей хотелось еще заплакать, но вместо этого она еще раз повторила горячо и отчаянно: - Я тебя люблю, люблю!
Он тоже хотел что-то сказать, но у него звякнула пряжка на ремне, и он замер на полуслове, а потом заторопился и шумел, шумел сеном, пока она его ждала, глядя в темноту.
Он что-то угадывал знакомое в своих и ее движениях, знакомое по каким-то неясным, расплывчатым снам. Он опять попытался найти какие-нибудь слова, он хотел сказать ей что-то на ухо, утонув лицом в ее волосах; она нашла ртом его губы и стала быстро, быстро целовать его, и каждое движение за горячечной неловкостью, каждое движение ее и его было исполнено какого-то древнего, древнее человека, закона, и смысла, и стремления, было известно и неизвестно им обоим, как известны и неизвестны движения танца журавлям, танцующим первую весну.
7
А утром, одурев от жары и духоты избы, наскоро перекрестившись на тусклую фольгу образов в темном углу, вышла на крыльцо Максимиха и увидела, как идет по своему двору дальняя соседка Жучиха с подойником тяжелым - руку оттопырила, в ледник бежит с молоком, уже подоила. Сунулась Максимиха в кладовую, сняла марлю с чистого серебряного подойника да на улицу было, да вспомнила, что не одна нынче в доме, а с гостями. Быстро вернулась в дом и глянула в зальце, где должна была спать гостья, и увидела пустую лежанку и разобранный рюкзак, а посреди зальца лежали на полу тонкие сапожки с узорами.