Сокровища кряжа Подлунного

И. СИБИРЦЕВ

(Иван Иванович Худоногов)

СОКРОВИЩА КРЯЖА ПОДЛУННОГО

ФАНТАСТИКО-ПРИКЛЮЧЕНЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ

О ПОВЕСТИ И. СИБИРЦЕВА

"СОКРОВИЩА КРЯЖА ПОДЛУННОГО" Человеческая природа тем замечательна, что она никогда не бывает довольна своим "сегодня". Человек всегда желает большего, он стремится сделать сегодня то, что не сумел сделать вчера, завтра сделать то, что не смог сделать сегодня. И если желания его слишком велики, если он еще не может перейти от желания к непосредственному его осуществлению, он фантазирует, он мечтает. Мудрая народная фантазия создала ковры-самолеты, сапогискороходы, сверкающих жар-птиц. Катящееся по блюдечку яблочко показывало поля и реки, города и горы, сады и деревни. Так через жажду большего, через сказки и песни, развивалась замечательная черта человека - его фантазия. Мы упиваемся изумительной фантазией поэтов и композиторов. Она затрагивает наши лучшие чувства, заставляет лучше видеть прекрасное в жизни. В созданных ими образах и звуках нам ближе становится природа в ее многообразных проявлениях и человеческая душа в ее многогранности. Но фантазия нужна не только, да, пожалуй, и не столько, поэтам и композиторам. "Напрасно думают, - писал Владимир Ильич о фантазии, - что она нужна только поэту. Это глупый предрассудок! Даже в математике она нужна, даже открытие дифференциального и интегрального исчислений невозможно было бы без фантазии. Фантазия есть качество величайшей ценности". И физику фантазия нужна, как никому другому. Какую нужно было иметь дерзновенную фантазию, чтобы предположить, что яблоко падает на Землю по той же самой причине, по которой Земля вращается вокруг Солнца. Какую надо было иметь фантазию, чтобы предположить, что электроны, вылетающие из ядра, тем не менее, не существуют в нем. Какую надо иметь величайшую фантазию, чтобы построить современную физику микромира. На крыльях фантазии и разума поднялся человек над Землей; фантазия и разум создали телевидение, и на экране мы можем видеть поля и реки, города и горы, сады и деревни. Развивать у молодежи творческую фантазию - качество величайшей ценности - необходимая и благородная задача. "Сокровища Кряжа Подлунного" И. Сибирцева - фантастическая повесть, в основу которой положена одна из основных задач современной физики - осуществление медленно протекающей термоядерной реакции. Решение этой задачи практически безгранично расширит энергетические возможности человечества, еще более укрепит его власть над силами природы. Автор описывает созданные капризами природы, уникальные хранилища энергетического сырья нового типа, которые сравнительно просто дают возможность использовать термоядерную реакцию в мирных целях. Наряду с этими фантастическими запасами ядерного горючего и строительством термоядерной электростанции, в повести присутствуют и другие элементы научно-фантастического характера: стогнин материал, непроницаемый для любого вида излучений, солнцелит выдерживающий температуру в миллион градусов, атомные автомобили, mena{w`im{e по своим свойствам пластические массы. Следует отметить, что, как правило, во всех вопросах научной фантастики И. Сибирцева всегда содержится некоторая несомненная физико-техническая достоверность, что выгодно отличает это произведение от целого ряда других научно-фантастических книг. Но главное в повести И. Сибирцева - это люди, наши советские люди, творящие и созидающие коммунистический мир. Академик Булавин, профессор Стогов, его сын Игорь, работники Управления по охране общественного порядка Ларин, Лобов и Новиков, строители, ученые, скромный водитель грузового атомохода Вася Рыжиков трудятся во имя блага миллионов людей, во имя еще большего рас цвета нашей жизни, во имя мира на земле. И именно поэтому рушатся попытки некоторых агрессивных заправил капиталистического мира взорвать первую в мире советскую термоядерную электростанцию, вызвать катастрофу, обрекающую миллионы людей на гибель, помешать советским людям зажечь искусственное Земное Солнце. Именно поэтому оказываются "в безвоздушном пространстве" проникшие на нашу землю агенты капиталистических монополий. Действие повести развертывается в Сибири в 70-х годах нашего века. Советская Сибирь с ее широкими просторами, с неисчерпаемыми богатствами недр и величавой красотой природы уже в наши дни стала огромной строительной площадкой. Здесь возводятся крупнейшие предприятия, гидро- и тепловые электростанции, прокладываются новые стальные магистрали, возникают новые города, создаются новые научные и культурные центры. И с каждым днем все ощутимее, все явственнее становятся величественные перспективы Сибири завтра, в ближайшие годы, в последующие десятилетия. Поэтому вполне закономерно в повести создание именно в Сибири нового комплексного научно-исследовательского института ядерных проблем, решение именно в Сибири осуществить пуск термоядерного реактора, зажечь Земное Солнце. Думается, что читатель, в особенности молодой читатель, с удовольствием прочтет эту фантастическую повесть. И, как знать, не она ли заложит в нем первые ростки здоровой творческой фантазии, вдохновит на дерзновенные поиски нового, на великие научные открытия, достойные нашего времени.

Л. В. КИРЕНСКИИ

доктор физико-математических наук,

профессор.

Глава первая

ВАМ ЭТО ПО ПЛЕЧУ

Ровный басовитый гул двигателей стал тише. Ракетоплан чуть заметно качнуло, дрогнули, замигали молочно-белые глаза ламп у откидных столиков. Стогов догадался: начинается снижение. Еще час назад был Парижский аэропорт, понятная, но все-таки чужая речь, радужные сполохи световых реклам, легкие стройные женщины в разноцветных плащах-накидках и какой-то особенный запах - смесь бензинной гари, жареного миндаля и конечно же, каштанов, которые цвели в ту весну особенно буйно и трепетно. Но все это Стогов вспомнил, осознал, увидел лишь сейчас, когда Париж уже остался далеко позади. А тогда, час назад, он не замечал ни разноголосой сутолоки международного аэропорта, ни зарева рекламных огней, ни пряного парижского воздуха. Там, в аэропорту, рядом со Стоговым стояла высокая, не по годам стройная, девически тонкая женщина с худощавым лицом в ореоле пышных золотистых волос. Нечастыми были встречи этих двух людей. Но когда встречи все же случались, не было для Стогова и его спутницы ничего вокруг, был только их дорогой, тщательно оберегаемый от всех мир, который годами несли они в своих сердцах... Да, всего лишь час назад Стогов стоял на парижской земле и pdnl с ним была его далекая подруга, а вот теперь в иллюминаторе розовеют, пенятся светом плотные облака. Еще минута - и под крылом ракетоплана открывается золотая россыпь бесчисленных огней... Огни повсюду, кажется, что золотые искорки заполнили всю землю, сверху видно, как огни то вытягиваются в строгие цепочки, обрамляя черные ущелья улиц, то сплетаются в причудливые ожерелья вокруг просторных площадей... - Москва! Граждане пассажиры, готовьтесь к выходу, - прозвучал в дверях голос стюардессы. Еще несколько минут нетерпеливого ожидания, и Стогов прямо с нижней ступеньки трапа попал в крепкие объятия сына Игоря. Как любил профессор этого подвижного, коренастого юношу, не без удовольствия узнавая в нем себя, такого, каким был, увы, тридцать лет назад. Все в сыне было фамильное, стоговское: и невысокая мускулистая фигура, и массивная гордо вскинутая голова, и пышные темно-каштановые волосы, и сухощавое, чуть удлиненное книзу лицо, точно согретое и освещенное серыми глазами, которые смотрели то строго и взыскательно, то ласково и детски удивленно. Не было у сына только серебристой россыпи седины в волосах и тронутой сединой остренькой темно-каштановой бородки да глубоких борозд на выпуклом бугристом, скульптурно вылепленном лбу. И как хотелось старшему Стогову, чтобы как можно дольше сохранилось у сына это отличие. Михаил Павлович уселся рядом с Игорем на заднее сиденье машины, включил автоматическое управление, автомобиль теперь не нуждался в контроле и помощи человека. Мягко шуршали по асфальту колеса, в ма шине воцарилась напряженная тишина и, наконец, Михаил Павлович не выдержал, нарушил ее: - Как в лаборатории, Игорь? Стоговы внимательно поглядели друг другу в глаза, наконец, младший негромко проговорил: - Пока, отец, плохо. Никаких следов. Михаил Павлович ничего не ответил, несколько минут он сидел, отвернувшись к окну. Розовели легкие облачка, неподвижно висевшие в густо-синем рассветном небе. Первые солнечные лучи погасили ночные светильники, и сейчас громады домов расцветали причудливыми рассветными красками. Москва еще не проснулась, но погожее майское утро уже заливало ее своими красками, звуками, запахами. Стогов любил эти ранние утренние часы. Не раз после бессонной, проведенной в напряженных раздумьях ночи садился он в машину и ехал по безлюдным еще улицам, любуясь анфиладами легких пластмассовых домов в новых районах, и вечно дорогими, не дряхлеющими реликвиями старой Москвы. В этом городе не было неожиданных контрастов эпох и стилей. Все в нем было едино, все радовало неповторимой московской гармонией. Любил он эти рассветные, еще безлюдные улицы, шелест щеток уборочных машин, журчание воды на влажных мостовых - часы пробуждения и утреннего туалета великого города. Точно отходили куда то, вместе с клочьями мглы таяли ночные заботы и тревоги, и новые смелые решения вызревали, в мозгу... Но сегодня ранняя прогулка не принесла обычного успокоения. Стогов взглянул на Игоря. Настроение отца передалось сыну, и теперь он сидел хмурый, насупившийся. Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, Стогов включил телевизор. Еще до того, как на экране, укрепленном под ветровым стеклом, появилось изображение, в машине прозвучал низкий женский голос: - Повторяем вечерний выпуск "Новостей дня". ...Настигая друг друга, кипят на экране стремительные бурунчики волн великой сибирской реки. Клокочет, пенится вода, сжатая каменистыми стенами скал, нанизанная на острые зубья порога, а диктор бесстрастно поясняет: - Таким был Енисей три года назад, когда сюда, к Осиновским порогам, пришли первые гидростроители... И снова те же места, но как изменились они. Навис над рекой ребристый металлический скелет эстакады, покачиваются в лапах кранов массивные железобетонные плиты, точно из волн, со дна речного поднимается сероватая стена плотины. И новые кадры: радостные лица тысяч людей, плотный седоголовый человек разрезает алую ленточку у входа в машинный зал... Первый оборот гигантского, напоминающего металлическую башню ротора, и торжествующий голос диктора: - Сегодня пущена на полную мощность самая северная в Енисейском каскаде Осиновская гидроэлектростанция. На очереди покорение Нижнего Заполярного Енисея. И вдруг Стогов вздрогнул. На экране появился такой знакомый конференц-зал Сорбоннского университета. Сосредоточенные лица слушателей, а на трибуне перед многотысячной разноплеменной и разноликой аудиторией не кто иной, как он сам - профессор Михаил Павлович Стогов. - Несколько часов назад, - сообщил диктор, - в Париже закончился международный конгресс физиков. В центре внимания участников конгресса был доклад советского профессора Стогова об открытии новых элементарных частиц и об опытах по их использованию для борьбы с радиоактивными излучениями. Руководимые профессором Стоговым советские ученые, работающие в этой все еще малоисследованной области науки, добились крупных успехов... Стогов, не выдержав, резко выключил телевизор, сердито проворчал: - Рано еще, батенька, говорить об успехах... В эти минуты он был чрезмерно строг и даже несправедлив к себе. Десятки лет жизни посвятил Стогов исследованию неисчерпаемых глубин атома. Шаг за шагом двигались советские ученые по таинственным лабиринтам микромира. С боем, с трудом давался каждый шаг. Приходилось вести упорную борьбу сразу на нескольких направлениях: нужно было продлить измеряемую ничтожно малыми долями секунды жизнь элементарных частиц, найти способы сохранения их сверхвысоких энергий. В нашем земном мире нет положительно заряженных электронов, нет протонов, имеющих отрицательный заряд. Лишь в потоках космических лучей устремляются к земле эти посланцы немеркнущих солнц Галактики. Устремляются и не достигают земли. Но в камерах гигантских ускорителей удалось возродить эти удивительные частицы, за свои необычные свойства получившие название античастиц. Сразу же открылось самое ценное их свойство. При встрече с обычными частицами они поглощали их, как бы растворяли в себе, происходил процесс взаимною исчезновения частиц - превращение их в другие формы вечно бессмертной материи. Этот процесс ученые назвали аннигиляцией. Аннигиляция сопровождается высвобождением большого количества энергии. Стогов и его соратники выдвинули перед собой цель поставить на службу людям этот неисчерпаемый источник энер гии, на этой основе создать над землей так называемое "холодное" Солнце в отличие от термоядерного с его звездными температурами. Вынашивал Стогов и мысль поставить античастицы на службу защиты человечества от смертоносных радиоактивных излучений. Пусть аннигиляция станет броней между человеком и все еще коварной силой атома. Шли годы открывались все новые тайны атома, но далеко еще было до осуществления поставленной Стоговым цели. За несколько дней до отъезда Стогова в Париж явственно заявила о своем существовании еще одна элементарная частица. Стогов хорошо помнил тот день, когда в окружении товарищей, с нескрываемым волне нием рассматривал еще влажную фотопленку, на которой увеличенные в qnrmh миллионов раз были запечатлены следы движения этой, еще не получившей названия частицы. Лишь мгновения продолжалась жизнь этого светоподобного мотылька микромира. В гигантских, лишенных воздуха камерах ускорителя, перед которым давно уже померкла гордая слава дубненского исполина конца пятидесятых годов, пытливые люди придали этой частице энергию, измеряемую многими десятками миллиардов электрон-вольт, выбили этот кирпичик из цепкого лабиринта здания атомного ядра и заставили оголенную, одинокую, лишенную привычных соседей частицу со скоростью света устремиться вперед. Лишь секунды жил в вакууме камер этот еще неведомый посланец микрокосмоса, но люди уловили, зафиксировали его светящийся кометоподобный след. Люди торжествовали победу, свершив еще один шаг в необъятное, упорно хранящее свои тайны здание атома. И вдруг эта светлая радость оказалась преждевременной. Короткий ответ Игоря свидетельствовал, что новорожденная, пока еще безымянная частица больше не появлялась. Стогов почти зримо представил, как на центральном пульте вспыхивали сигналы, донося наблюдателям о космических напряжениях в камерах ускорителя, но напрасно сверхзоркие глаза приборов неустанно следили за всем происходящим. Желанного светового пунктира на фотопленке больше не появлялось. Неведомая частица бесследно исчезла... Несмотря на все большие достижения, принесшие Михаилу Павловичу мировую известность, сам Стогов никогда не считал себя баловнем научной судьбы. Много лет провел он возле ускорителя, ища разгадку капризов обитателей микромира, он был свидетелем и участником многих смелых рывков человека в недра атома. И потому-то Стогов как никто другой, знал, что за каждой удачей, за каждым даже частным успехом стояли месяцы, а порой и годы споров, исканий, надежд и разочарований. Значит, нужно было пройти через все это и сейчас. Многолетний опыт исследователя сейчас подсказывал Михаилу Павловичу, что нужно на время прекратить эксперименты, "забыть" об упрямой частице, спокойно проанализировать добытые данные, поискать обходные пути и с новыми силами, с новых позиций двинуться в новую атаку. Но обычное хладнокровие и терпение на этот раз точно изменили Стогову. Поэтому, едва переступив, порог своей подмосковной дачи, даже не приняв против обыкновения душ, он сразу же потребовал от Игоря подробного отчета. Стенографически точно рассказывал Игорь о ходе опытов, и Стогов не мог не убедиться в том, что сотрудники свято исполнили все указания профессора. Но Михаилу Павловичу никак не удавалось отделаться от мысли, что находись он в эти-дни в лаборатории - все было бы иначе. Михаил Павлович размашисто ходил по кабинету, резче обозначились морщины на лбу, потемнели, задумчиво прищурились глаза. Наконец, он остановился у стола, достал из ящика толстый том с тиснением на коричневой обложке Доктор Ирэн Ромадье "Основы теории элементарных частиц", быстро раскрыл книгу, задержался взглядом на титульном листе, где в левом верхнем углу размашистым не женским почерком было написано "Коллеге другу, любимому Ирэн". Много раз в трудную минуту эти слова согревали, успокаивали... Так и теперь, дальше уже читал спокойно, вдумчиво. И эта книга, написанная на чужом языке самым близким Стогову человеком, опять вселяла уверенность: нет, он не ошибся, безымянная частица действи тельно существует, и он, Стогов, должен найти ее, практически подтвердить смелые теоретические догадки своего далекого друга. Через плотно зашторенные окна в комнату пробивались щедрые утренние лучи, из сада доносился радостный птичий гомон, свежий ветерок нес влажный аромат распускавшихся цветов. Но Стогов, qnqpednrnwemmn вышагивавший по просторному кабинету, не замечал этой великой симфонии света, звуков, запахов цветов и трав симфонии утра, гимна вечного обновления природы. Размышляя о дальнейших путях экспериментов, Михаил Павлович потерял всякое представление о времени и поэтому был крайне удивлен, когда вдруг скрипнула дверь и с порога прозвучал негромкий голос: - Ты поедешь в институт, отец? Или сегодня отдохнешь с дороги? Стогов резко остановился в нескольких шагах от Игоря и, не отвечая, быстро заговорил: - Мы обязательно должны поймать эту беглянку, Игорь. Мне кажется, что в данном случае мы столкнулись с необычной и неизвестной еще науке формой аннигиляции. При первых экспериментах нам просто повезло, мы натолкнулись на нестойкую атомную структуру и сумели выбить частицу из ее неведомого нам пока окружения Чтобы делать это постоянно, нужны, видимо, значительно более высокие энергии. Мы их получим. Но я думаю о другом: если мы столкнулись с такой чрезвычайно стойкой структурой, то нельзя ли использовать ее для поглощения всех видов излучения Может быть, здесь, на стыке физики элементарных частиц и химии ультраполимеров найдется то чу десное вещество, которое... - Которое избавит людей от меча радиоактивности, все еще занесенного над нами, - быстро подхватил Игорь. - Вот именно, Игорек, - впервые за всю эту ночь улыбнулся Стогов и добавил уже совсем весело: - А сейчас ты езжай в институт, проверь все заново по принятой нами методике, я понаблюдаю отсюда, подумаю, к вечеру буду в лаборатории, а завтра - решим об остальном. Стогов опустил руку на плечо сына, так, полуобняв, проводил Игоря до входной двери. Вернувшись а кабинет, Михаил Павлович широко распахнул шторы, в раскрытые настежь просторные окна теперь уже беспрепятственно хлынули потоки ласкового утреннего солнца. Стогов на секунду задержался у окна, подставляя сразу помолодевшее и подобревшее лицо мягкому дыханию ветра. Взглянув на часы, он быстро отошел от окна и направился в столовую. Быстро позавтракав. Стогов вернулся в кабинет, подошел к столику, на котором стоял прибор, напоминающий зачехленный полевой телефон, мягким движением нажал несколько клавиш, расположенных в нижней части аппарата. Неярко замерцал зеленоватый глазок индикатора настройки и тотчас же, словно по волшебству, осветился на противоположной стене матовый пластмассовый экран размером в развернутый газетный лист. Прошло еще несколько секунд и на экране замигали разноцветные лампочки центрального пульта управления гигантского ускорителя заряженных частиц, в комнате прозвучал голос Игоря: - Приготовиться!
– и уже мягче, обращаясь к кому-то невидимому: - Петр Сергеевич, не упускайте из поля зрения шестую. На экране было отчетливо видно, как вспыхнули, радостно замигали людям новые сигнальные лампочки. Стогов поудобнее устроился в кресле и теперь уже не спускал глаз с экрана. До лаборатории было почти сто километров, но телевизофон давал профессору возможность видеть все, что происходило там в эту мину ту, в любой момент побеседовать с товарищами, дать необходимые указания. И вдруг от входной двери донесся резкий требовательный звонок. Досадуя на неожиданного гостя, Михаил Павлович поспешил в переднюю. На пороге, широко улыбаясь грубоватым, точно рубленым лицом, стоял высокий плечистый мужчина, одетый в мягкое светлое пальто и синюю чуть сдвинутую набок шляпу. От этого лицо его казалось совсем молодым, мальчишески задорным. Лицо, улыбка, светлые с qhmeb`r{l отливом глаза, могучая, как бы с трудом втиснувшаяся в дверь, фигура - все в госте дышало такой жизнерадостностью, буйной, трепетной силой и вместе с тем такой внутренней собранностью, что при взгляде на него и Стогов потеплел лицом, улыбнулся и в то же время невольно подтянулся. Это был академик Виктор Васильевич Булавин - директор Всесоюзного института сверхвысоких энергий, в котором Стогов руководил одним из отделов. Булавина и Стогова связывала давняя и прочная дружба, хотя они были заняты различными проблемами в науке. Булавин, как подшучивали над ним, был фанатическим жрецом искусственного Земного Солнца, посвятив себя изучению тайн термоядерных реакций. Стогов тоже мечтал о Земном Солнце, о безбрежном море энергии для людей, но искал путь к своей цели не через пламя звездных температур, а на извилистых тропках лабиринтов микромира. Разными путями шли они к единой беспримерной по научной значимости цели, не соперничество и зависть, а добрая забота друг о друге определяла их отношения. К тому же оба отлично понимали, что рано или поздно их внешне разно направленные пути обязательно пересе кутся, и на этом пересечении и придет к ним обоим настоящая большая победа. - Что же это вы, батенька, так задержались, разнежились там в вашем распрекрасном Париже?
– раскатисто басил Булавин, поудобнее усаживаясь в предложенное ему Стоговым кресло.
– Я уже гонцов посы лать хотел. Стогов, улыбаясь, сокрушенно развел руками: - Рад бы, Виктор Васильевич, уж так-то бы рад домой, да конгресс все-таки, сами знаете - речи, интервью, банкеты. Вот и отбывал повинность. А сердце-то здесь, дома. Да и, кроме того, в лаборатории у меня... - Знаю, - просто сказал Булавин.
– Все знаю и не разделяю пессимизма некоторых товарищей. Мне думается, что все идет, как должно. И решение придет, не сразу, не вдруг, но придет, непременно. - Не знаю, не знаю, - посуровел Стогов. Они умолкли, думая каждый о своем. Потом Булавин испытующе, точно впервые встретил, взглянул на Стогова и вдруг сказал: - Все придет в свой черед, частица ваша еще проявит себя... А сейчас вам надо готовиться к выполнению очень ответственного поручения правительства. - А именно?
– удивился Стогов. Булавин начал рассказывать. ...Несколько дней назад Виктора Васильевича пригласили в Центральный Комитет партии. Приветливо встретивший Булавина хорошо знакомый ему заведующий отделом, сообщил академику, что тот приглашен для участия в совещании. В комнате отдыха, смежной с залом заседаний, Булавин встретил президента Академии, руководителей нескольких институтов, министров. Когда приглашенные вошли в зал, за столом президиума, выйдя из боковой двери, заняли места несколько человек. Вся страна знала в лицо этих людей, их участие в совещании красноречивее всяких слов подчеркивало его важность. Пока Булавин мысленно прикидывал, о чем может сейчас пойти речь, поднялся председательствующий и коротко сказал, что товарищей пригласили, чтобы побеседовать об их работе. Булавин был очень удивлен, когда первое слово было предоставлено именно ему. Виктор Васильевич вышел на трибуну и против обыкновения смущенно молчал. - Академик Булавин, видимо, все еще находится в недрах солнца, - шутливо попытался рассеять смущение оратора председательствующий. - К сожалению, в недра солнца еще надо проникнуть, - с улыбкой nro`phpnb`k Булавин. - Проникайте. Что же мешает?
– быстро подхватил председательствующий. - Многое, - помрачнел Булавин. - Вот об этом и расскажите, - попросил один из сидящих за столом президиума. Булавин говорил, с каждым словом увлекаясь все больше. Он начал издалека, с тех ушедших в прошлое дней "холодной войны", когда над шумными городами и малолюдными селениями, над колыбелями младенцев и над постелями старцев - над всем миром нависла зловещая тень водородной бомбы. То были страшные годы, когда бизнесмены в креслах министров, дипломаты с психологией убийц и международные убийцы в мундирах генералов - все, кто занимал официальные посты в так называемом "свободном" Западном мире, на многих языках, по различным поводам, во всех концах земного шара говорили, вещали, угрожали... О, они отлично умели за пышными фразами прятать истинные намерения. Их формулы звучали по-разному: "взаимное обеспечение безопасности", "политика с позиции силы", "балансирование на грани войны", "ядерное сдерживание"... Но всегда за этой словесной шелухой стояло одно стремление - убивать. Убивать русских и китайцев, поляков и корейцев, чехов и вьетнамцев. Убивать всех, кто жил, думал, действовал иначе, чем заправилы банковских контор и промышленных концернов, всех, кто начертал на своем знамени великое слово - коммунизм. В страхе перед мудрой и доброй силой нового мира, приверженцы уходящего, дряхлого мира, готовы были спа лить всю землю, обратить в пепел и руины плоды тысячелетних усилий человечества. Печатью "холодной войны" было отмечено и одно из величайших в истории человечества научных открытий. В те годы группе смелых и талантливых людей удалось впервые в летописи земли похитить искру солнечного пламени, с помощью атомного запала на ничтожные доли секунды поджечь, разогреть до звездных температур плазму водорода. Или, выражаясь языком ученых, - впервые осуществить реакцию синтеза ядер легких элементов - термоядерную реакцию - неис черпаемый родник горения мириадов солнц. Это событие могло бы стать великим праздником в истории человеческого знания. Но в Западном мире - мире крови, насилия и войны - целям войны подчинили и это открытие. Так поднялся над миром призрак атомной смерти. Но, к счастью для всего человечества, в те дни вольный ветер с Востока - ветер человеческого счастья, мира и коммунизма уже одолевал тлетворный ветер с Запада. И весной 1956 года, когда металлисты и докеры Англии на своей окутанной серыми туманами и фабричным дымом земле приветствовали коммуниста No 1 Никиту Сергеевича Хрущева, в просторном конференц-зале атомного центра в Херуэле советские ученые информировали своих английских коллег о первых советских опытах по мирному энергетическому использованию термоядерных реакций. Правительство страны, первой на земле шагнувшей в будущее, первым на Земном шаре рассекретило эти опыты, несущие благо и счастье всему человечеству. Булавин чувствовал, что исторический экскурс в его сообщении несколько затянулся, но Виктор Васильевич не мог без волнения вспоминать о прошлом. И хотя Булавин понимал, что несколько отвлекся от темы, в зале стояла сосредоточенная тишина. Волнение докладчика передалось и слушателям. Ведь все они, кто находился сейчас в этом зале, - и руководители государства, и академики, и министры - все они, кто в юности, как Булавин, кто в зрелые годы были солдатами священной войны с фашизмом. Они знали войну, знали и помнили ее кровавую поступь. Они были сынами одной страны, бойцами одного лагеря. Все они жили, трудились, боролись во имя njnmw`rek|mncn избавления людей от войн, нищеты, нужды и бесправия. Борьбе за счастье людей была посвящена их жизнь, только о человеческом счастье говорили в этом историческом зале. Булавин говорил о том, что стало делом всей его жизни. Он вспомнил первые установки, где велись опыты с раскаленной до звездных температур плазмой. Известную всему миру "Огру", восхищавшую ученых всех стран в конце пятидесятых годов. Теперь "Огра" - эта прабабушка новейших экспериментальных установок давно уже стала музейным экспонатом. На смену ей пришли установки более совершенные. Далеко с тех дней продвинулись советские ученые. Были найдены способы и режимы нагрева плазмы до температуры в десятки миллионов градусов, способы изоляции плазменного шнура от взаимодействия со стенками установок. Уже рождались проекты первых термоядерных электростанций. - Так чего же вам все-таки не хватает?
– напомнил, наконец, о своем вопросе председательствующий. - Многого, - задумчиво отвечал Булавин.
– Прежде всего, нет пока надежного стенового материала для будущего термоядерного реактора. Нет пока достаточно надежного и легкого материала для борьбы с излучениями. Все еще несовершенна и очень дорога технология получения трития - важнейшего компонента плазмы. Нужна, наконец, более широкая экспериментальная база. Много неясностей в конструкции реактора и в его энергетических возможностях... Булавин называл и многие другие нерешенные еще проблемы, трудности, стоящие на пути полного укрощения термоядерных реакций, на пути создания электростанций мощностью в миллиарды киловатт, на пути сотворения человеком своих Земных Солнц. Теперь вопросы звучали все чаще. Виктору Васильевичу пришлось рассказать обо всем, чем жил он долгие годы. Реплики и вопросы сидевших за столом президиума свидетельствовали о том, что они во всех деталях и подробностях были осведомлены о планах Булавина, о его успехах и неудачах. Наконец, Булавин умолк, в зале воцарилась напряженная тишина. - И что же дальше?
– с интересом спросил председательствующий. - Дальше? Дальше нужно продолжать эксперименты, всемерно расширить их, - ответил Булавин. - Согласен: продолжать, расширять. А где?
– вновь быстро спросил председательствующий. - Очевидно, в институте, - чуть пожал плечами Булавин. - Согласен и с этим - в институте, - живо отозвался председательствующий.
– Но вот где, в каком институте?
– жестом остановив приготовившегося ответить Булавина, председательствующий встал, вышел из-за стола и, остановившись рядом с трибуной, заговорил, обращаясь уже ко всему залу: - А если, товарищи, проверку теоретических расчетов и данных ограниченных лабораторных опытов, - председательствующий чуть выбросил вперед руки, - нам перенести сразу в естественные, так сказать, полевые условия, на природу? Председательствующий, увлеченный своей идеей, заговорил горячо, убежденно: - Пусть тепло и свет вашего, товарищ Булавин, искусственного Солнца согреют нам хотя бы один квадратный метр почвы, вырастят хотя бы один колос, один цветок. Пусть хотя бы на одном квадратном метре земли будет уголок, независимый от капризов естественного солнца, пусть человек создаст хотя бы крохотный, но собственный, им порожденный мир. Мне кажется, что вы уже сейчас в состоянии это сделать, а такая скромная частная, на первый взгляд, удача, не явится ли она лучшим доказательством вашей правоты, не окрылит ли она вас на достижение новых, более весомых успехов... Заражаясь взволнованностью и убежденностью opedqed`rek|qrbs~yecn, Булавин, вначале смутившийся и не знавший, что ему делать: сойти ли с трибуны или продолжать оставаться на ней, быстро произнес: - Мы - ученые давно мечтали о такой проверке, как вы говорите, на природе, но где, где можно осуществить такую проверку? - Где?
– переспросил председательствующий. И в свойственной ему быстрой и энергичной манере ответил: - В Сибири! Только в Сибири, товарищ Булавин. Тогда один из сидевших за столом президиума повернулся к председательствующему и, как бы проверяя свои мысли, негромко произнес: - Если подумать в этом плане о Крутогорье? Почувствовав по одобрительным кивкам, что высказал общую мысль, он поднялся и заговорил: - Недавно мы получили ходатайство Крутогорского обкома партии, товарищи просят усилить работы по изучению области, ускорить ее развитие. А дело это - стоящее. Крутогорье, как уверяют геологи, удивительная кладовая природных богатств Расположен этот район в Северной Сибири, почти у Полярного круга. Ясно, что в тепле Крутогорье нуждается сильнее многих других областей страны. Крутогорская земля, если ее отогреть, дать ей те миллиарды киловатт энергии, о которых говорил здесь товарищ Булавин, вознаградит нас такими дарами, таким обилием металлов, химических продуктов, что перед ними все древние сказки померкнут. Сторонник Крутогорья умолк. Наступила короткая пауза. - Вот там, в Крутогорье, и надо открыть филиал института Булавина, - заговорил опять председательствующий, все более воодушевляясь.
– Или еще лучше - не филиал, а самостоятельный институт. И не только сверхвысоких энергий, как здесь, в Москве, а комплексный, поставить перед его коллективом задачу не просто создать рабочий вариант термоядерного реактора, но и действительно зажечь над этим районом Сибири наше Земное Солнце, отогреть Крутогорье, превратить его в цветущий сад. И пусть одновременно занимаются возможностями изменения структуры различных атомов посредством контролируемых излучений, пусть думают о том, как посредством атомной энергии проникнуть в недра земли и без дополнительных процессов прямо из земли взять нужные нам металлы. Председательствующий сделал паузу и закончил решительно: - Словом, пусть Крутогорье станет новым обширным плацдармом, а институт ядерных проблем - главным опорным пунктом нашего коммунистического, подчеркиваю, коммунистического наступления на недра, на климат, на самую природу Сибири. Он сделал паузу и пояснил: - До сих пор мы стремились с максимальной полнотой использовать богатства сибирских недр, ныне, в преддверии коммунизма, мы стремимся уже переделать, изменить весь комплекс природных факторов Сибири, явить всей земле могущество свободного чело века!.. - Вот так-то, дорогой Михаил Павлович, явить всему миру, всей земле могущество свободного человека. Такую задачу поставили перед нами в Центральном Комитете партии, - закончил свой рассказ Булавин. О совещании в ЦК Стогов уже читал в газетах, кое-что успел рассказать об этом Игорь, передавая институтские новости. Но сейчас, слушая Булавина, Стогов вновь вместе с ним пережил это подлинно историческое событие. Как и Булавин, Стогов был горд и счастлив от сознания беспримерности плана, намеченного в ЦК. Экспериментов такого размаха, с такими титаническими целями наука еще не знала. Стогов был человеком науки и не мог не восхищаться величием этой научной задачи. - Да, планы исполинские!
– воскликнул он. - Вам и осуществлять их, - лукаво прищурился Булавин. - Мне? - Именно вам! - Но... - Дело в том, - мягко перебил его Булавин, - что после совещания, в рабочем порядке заговорили о человеке, который мог бы возглавить институт, и президент Академии, не задумываясь, назвал ваше имя, и оно встретило сочувствие. - Да... Но, - Стогов явно растерялся, не зная, что и ответить. Самые противоречивые мысли роились в мозгу. Он не мог не признаться себе, что ему было приятно столь высокое назначение, но в то же время он понимал, что на некоторое время придется расстать ся с привычной лабораторией, заняться множеством очень интересных, важных, но чисто прикладных проблем. А Булавин, круша все возражения, уверенно басил: - Дело беспримерное, труднейшее, но вам, Михаил Павлович, это как раз по плечу...

Глава вторая

В КРАЮ ДАЛЕКОМ

Под крылом стратоплана стремительно убегала назад непроницаемая белесо-синяя пелена облаков. А как хотелось раздвинуть эту пелену и хотя бы на мгновение увидеть безбрежные просторы, над которыми стремительно мчался серебристый сигарообразный воздушный гигант. Но не много разглядишь с двадцатикилометровой высоты, да и глаз человеческий плохо приспособлен для созерцания предметов, удаляющихся со скоростью километра в секунду. Стогов вздохнул, нехотя отвернулся от иллюминатора, повернул рычажок телевизора, укрепленного на спинке переднего кресла. - Придется, видимо, довольствоваться таким э-э... опосредствованным восприятием, - сердито проворчал профессор, обращаясь к сидевшему в соседнем кресле плотному, средних лет человеку с медно-красным, задубевшим от солнца и ветра лицом. Сосед кивнул и включил свой аппарат. Прошло несколько секунд. Сверхчуткий электронный глаз телевизора раздвинул непроницаемую для взора людей пелену облаков, и теперь по экрану, целиком заполняя его, расстилался иссиняфиолетовый ковер тайги. Местами фиолетовый фон светлел, на секунду внизу мелькали извилистые голубые ленточки, крохотные сахарно-бе лые пятнышки. Стогов вгляделся, понял: реки, снежные пики. И вновь тянулся под крылом бесконечный фиолетовый ковер... Си бирь. ...Сибирь! Земля, омытая водами Полярных морей. Край, обожжен ный дыханием нетающих льдов и знойных ветров Центральной Азии. Край великой щедрости и великих контрастов... Сплелись в неразрывном объятии ветви красностволых великанов, ни человеку, ни зверю, ни даже юркой птице нет пути через мглистую чащобу... Это Сибирь. Ласковый степной ветерок шумит в зеленых глубинах разнотравья, клонит к жирной земле шелковистые венчики цветов, вздувает быструю рябь по золотым пшеничным морям, звонкая песня жаворонка льется с ярко-синего неба... Это тоже Сибирь. Посвистывает хорей в руках закутанного до глаз неутомимого каюра, с визгом и лаем мчится сквозь слепящую пургу собачья упряжка... Это Сибирь... Тянется по зыбким пескам караван верблюдов, далеко окрест разносится гортанная песня проводников... И это Сибирь... Емкое, большое это слово - Сибирь. Все вобрала она в себя. Затерянная в лесных дебрях деревушка в два домика и раскинувшийся на десятки километров город с миллионным населением, стиснутая каменными щеками яростная, в гневной пене река и обнявшая скалы, rnwmn из пены вод явившаяся стена плотины, залитая медью заката ледяная гора, неприступная в своем молчаливом величии, и черный зев тоннеля у подножья - все это Сибирь, вечно новая, неповторимая. Пламя плавильных печей и молочный блеск электрических Солнц, серебристые нити рельс через таежное приволье, призывные песни работяг-судов на бурных реках, отступившая от заводских цехов тунд ра - все это Сибирь, трудовая, обновленная, подобревшая, великая труженица - Сибирь рубежа семидесятых годов двадцатого века. Приникни чутким ухом к сибирской земле, вслушайся в говор и плеск речных струй, вникни в шум ветра и звонкие птичьи трели, ты услышишь дыхание сибирской земли, песню новой Сибири. Это песня о людях отважных сердец, о зимовщиках северных островов и проходчи ках шахт, о мастерах огненного дела и молчаливых чабанах... Их теплом согрета, их уменьем прославлена, их мужеством возвеличена сегодняшняя Сибирь... Стогов вглядывался в калейдоскопическое мелькание видов на экране, силился установить места, над которыми проходил самолет, но высота скрадывала очертания городов и поселков. И здесь не мог помочь даже зоркий глаз телевизора. Сосед Стогова - геолог Василий Михайлович Рубичев щурил небольшие карие глаза, восторженно прищелкивал пальцами и, на правах щедрого хозяина, то и дело напоминал Михаилу Павловичу: - Глядите, глядите! Вот и Крутогорье началось. Видите, как "белков" внизу богато, а вон ниточка синенькая - это река Северянка. Большущая, доложу вам, река и капризная. Стогов согласно кивал, поддакивал, хотя видел он, честно говоря, немного. Тянулся фиолетовый плюш тайги и трудно было различить все то, о чем частой скороговоркой рассказывал Рубичев. С геологом Михаил Павлович познакомился перед отлетом из Москвы. Зная, что Рубичев должен помочь ему в размещении будущего института, он теперь с интересом приглядывался к новому коллеге. А Рубичев, не замечая испытующего взгляда профессора, рассказывал, все более увлекаясь: - Знаете, Михаил Павлович, если бы вдруг случилось так, что все наши богатства одновременно иссякли бы и на Украине, и на Урале, и на Волге, и даже в Сибири, одно Крутогорье могло бы не только накормить сырьем всю нашу промышленность, все ее отрасли (все, обратите внимание!), но и дать сырье вдвое, даже втрое более мощной индустрии. Заметив легкое недоверие во взгляде Стогова, Рубичев заговорил убежденнее: - Нет, нет, вы, Михаил Павлович, не подумайте, что это преувеличение. Геологи знают на земле несколько так называемых естественных минералогических музеев, но такого созвездия минералов, как в Крутогорье, нет нигде. Это уже не музей, а необыкновенный склад на площади в сотни тысяч квадратных километ ров Кряж Подлунный - основной горный массив этих мест и его отроги - это скопление сокровищ... Слушая Рубичева, Стогов думал, что восторженно влюбленный в здешние края геолог все же несколько преувеличивает. Михаил Павлович сам родился в Сибири и, хотя много лет назад покинул родные места, внимательно следил за всеми новыми данными в изуче нии сибирских недр, много слыхал он и про уникальные богатства Крутогорья, но все же слова Рубичева казались Стогову преувеличением. Однако очень скоро Михаилу Павловичу пришлось пересмотреть свое мнение. Прошло менее двух часов после того, как турбореактивный самолет "Родина" стартовал на подмосковном аэродроме, и вот уже он идет на снижение. Остались позади пять тысяч километров пути, под крылом все более четко вырисовывались очертания Крутогорского аэропорта. Стратоплан пробежал по бетонной дорожке и остановился как раз напротив гигантского аэровокзала. Сходя по трапу, Стогов невольно залюбовался этим величественным и вместе с тем необычайно легким сооружением. В Москве сейчас был день, а в Крутогорье уже приближался вечер. Предзакатные лучи золотили здание, напоминавшее огромный прозрачный кристалл. Отделанные легкими пластмассовыми плитами стены, в которых не было ни одного кирпича и ни единого грамма металла, сейчас отливали тусклым светом чистого червонного золота. Бледно-желтые закатные блики расцветили хвою гигантских кедров, обрамляющих ведущую к вокзалу аллею. Казалось, что впереди, на опушке рощи сказочных золотых деревьев высится гигантская золотая глыба, ласково играющая и искрящаяся всеми своими гранями. За свою почти шестидесятилетнюю жизнь Стогов поездив по белу свету, видел немало по-настоящему красивых городов. Но сейчас, любуясь Крутогорским аэровокзалом, Михаил Павлович не мог не отдать должного здешним зодчим и строителям: трудно было найти более верное решение этого здания. Воздушные ворота молодого города, напоминающие гигантский золотой самородок, - это был великолепный, очень выразительный символ сказочных сокровищ сказочных мест. Каждый, кто входил в здание, немедленно попадал в мир прекрасной, творимой человеческими руками легенды. Крутогорские художники явили всему миру поистине безграничные декоративные возможности пластических масс. Всю огромную стену напротив входа в центральный зал занимала гигантская карта-макет Крутогорской области. Из конца в конец по ней топорщились горбатые цепи гор, извивались голубые ленты рек, иссиня-зеленым пологом раскинулась тайга. Казалось, ни одной живой души нет в этом суровом северном краю. Но проходили минута, другая, где-то на пульте автоматически включалось освещение, и тогда оживала, меняла свой облик чудесная карта. Море огней вспыхивало на ней. То рудники, заводы, электростанции обновленного Крутогорья слали свой привет гостям города, приглашая их в этот необычайный уголок Земли Советской. - Две эпохи. Даже не верится, что между ними всего несколько лет!
– воскликнул глубоко потрясенный увиденным Стогов. - Да, именно две эпохи!
– подхватил обрадованный взволнованностью профессора Рубичев.
– А вот, Михаил Павлович, и летопись этих эпох. Стогов только сейчас обратил внимание, что в росписи стен зала действительно была запечатлена художественная летопись покорения Крутогорья. Здесь было много пейзажей, поражающих воображение дикой красотой и суровостью, художники запечатлели и первую ночевку новоселов у жаркого костра, и первую просеку в таежном море, и первую улицу первого, еще безымянного поселка... Много места в зале занимали портреты тех, кто, не думая о подвиге, совершал его буднично, каждодневно, незаметно для себя... Стогов вглядывался в портреты, читал надписи... Геологи, строители, горняки, металлурги. Обветренные простые лица. Стогов всмотрелся внимательнее и понял, что во всех этих, таких разных лицах, было общим, роднило их между собой. Общим было выражение глаз. У всех, кто был изображен на портретах, во взгляде сквозила большая мечта и большая гордость настоящего человека. Такой же горделиво мечтательный взгляд был на портрете и у Василия Михайловича Рубичева - первооткрывателя месторождений ядерного горючего и ценнейших металлов в районе Кряжа Подлунного. Но, пожалуй, самым удивительным в этой своеобразной картинной галерее было то, что ко всем ее экспонатам не прикасалась кисть. Все это: и карты, и картины, и портреты были сделаны из пластмассы. Комбинируя пластические массы различной расцветки, jpsrncnpqjhe художники добились тончайших оттенков в своих творениях, создали подлинные шедевры мозаики. - Что же, мы, кажется, отдали должное созерцанию двух эпох в истории Крутогорья, не пора ли подумать о третьей. Она начнется с созданием вашего института, - мягко напомнил Рубичев о цели их при езда. - Да, - согласился Стогов.
– Нас уже заждались в обкоме. Профессор еще раз бросил взгляд на портреты творцов и мечтателей - людей, которые отныне становились его земляками, и двинулся следом за Рубичевым к выходу. В вестибюле вокзала Михаила Павловича встретил тщательно одетый, очень деловитый и очень строгий молодой человек. Он без улыбки посмотрел на Стогова и осведомился: - Профессор Стогов? - Да. - Прошу в машину, - все так же без улыбки пригласил молодой человек и пояснил: - Вас ожидает товарищ Брянцев, первый секретарь областного комитета партии. Александр Александрович Брянцев - крупный подвижный человек с наголо обритой головой и броскими, несколько грубоватыми чертами лица - оказался много разговорчивее и приветливее своего преиспол ненного собственного достоинства помощника. Усадив профессора в глубокое кресло, Брянцев сначала опустился на стул рядом, но потом, следуя многолетней привычке, встал и размашисто зашагал по кабинету. Доверительно улыбаясь, он сообщил: - Мы недавно поставили вопрос о создании у нас, в Крутогорске, научного центра. В ЦК нас сразу поддержали, но о таком размахе, какой придали будущему институту в Москве, мы и мечтать не могли. Полагали так: будет несколько лабораторий чисто прикладного характера, а получили ценный институт с разносторонней программой исследований и с воистину грандиозными задачами.
– И сразу, без перехода поинтересовался: - Где думаете размещать институт? Стогов усмехнулся. Ему нравилась восторженность этого очень подвижного человека, но в то же время безоговорочная уверенность собеседника слегка покоробила независимого по характеру Михаила Павловича. И с легкой лукавинкой взглянув на Брянцева, он спросил: - А почему вы так убеждены, что я непременно здесь останусь и буду размещать институт? Ведь Крутогорье - это все-таки один из вариантов. Брянцев остановился против собеседника, по лицу его пробежала легкая тень. Он молча всматривался в Стогова и думал: "Бравирует или у него это серьезно. Нет, судя по первому впечатлению, бравирует, меня испытывает. Мужик-то, на первый взгляд, настоящий, только взъерошенный какой-то". После долгой паузы Брянцев, мягко увещевая своего строптивого собеседника, проговорил: - У меня, Михаил Павлович, даже и не возникало такого вопроса: останетесь ли вы у нас и будете ли вы размещать в Крутогорье свой институт. Вы же, как мне говорили, сибиряк и большой ученый. У нас вам простор, а с простора в закоулки только мухи сворачивают. Брянцев подошел к такому же, как и в аэровокзале, макету области. Уверенным движением нажал на пульте одну из многочисленных кнопок, на макете вспыхнула цепочка разноцветных огоньков. Теперь голос секретаря обкома зазвучал неожиданно торжественно: - Вот этими огоньками обозначены на макете вершины Кряжа Подлунного. На мой взгляд, - это самое редкое и самое удивительное творение природы. В эти места долгое время доступа не было. Предполярье, глухомань, бездорожье. Сняли с воздуха, увидели цепь гор, а что в их недрах, - узнали лет пять назад. Да и то не все sgm`kh, так сверху царапнули, на сливки нацелились. А ко многим вершинам Подлунного еще и сейчас доступа нет. К Незримому, например. А интересный пик, своенравный. Брянцев вернулся за свой стол и продолжал с легкой улыбкой: - Я инженер. По образованию экономист, по профессии - армейский политработник. На гражданскую партработу уже после ликвидации армии перешел. Но все-таки сдается мне, что Незримый - это такое чудо... Ну, да ладно, не буду выдвигать гипотез! Это ваше дело. Но позвольте дать совет: будете осматривать отведенную институту площадку, побывайте у Подлунного, только лучше всего древним способом - пешком. Так полнее прелесть наших мест поймете. Недо стойно это человека, - добавил он с неожиданной горечью, и Стогов понял, что последние свои слова секретарь обкома адресовал уже кому-то другому, с кем, видимо, долго и горячо спорил в этом же кабинете... "Нельзя не влюбиться в эти места".
– Эти слова не раз мысленно повторял Стогов, шагая вместе с Рубичевым и проводником охотником Семеном Шабриным по еле заметной петлистой тропе. Поднимались над горными распадками седые космы тумана, голубели хрустальной свежестью ключи, вздымали к бездонному небу корявые, узловатые руки таежные великаны. Седьмой день шел по таежному без дорожью маленький отряд, все время прямо на северо-восток, туда, где над морем тайги голубели вершины Кряжа Подлунного. Стогов последовал совету Брянцева и, побывав на будущей площадке института, решил для лучшего знакомства с Крутогорьем добраться до Подлунного "древним способом" - пешком. Теплая июньская ночь опустилась на тайгу, в сплошную непроглядную тень слились в вышине верхушки деревьев, умолкли птичьи голоса, притихли в траве неугомонные кузнечики. Тишину нарушало только потрескивание пламени в костре. Взмывали ввысь, бледнея и угасая на лету, золотые цепочки искр, изредка вырывался острозубый язык пламени, тогда на мгновение розовели обступившие поляну деревья, но вспышка угасала, и вновь воцарялись темнота и тишина. Подложив под голову смолистые хвойные ветви, Стогов прилег на брезенте у костра. Усталое за день тело наслаждалось покоем, сквозь тонкую подстилку приятно ощущалось тепло нагретой солнцем земли, ноздри щекотал терпкий смолистый запах. Полузакрыв глаза, Стогов сквозь легкую дрему прислушивался к неторопливому рассказу Шабрина. Старый охотник, скрестив ноги калачиком, сидел у костра, время от времени помешивая в нем длинным обугленным суком. На нехитрой треноге в прокопченном котелке шипела и булькала похлебка из подстреленного утром глухаря. Говорил Шабрин размеренно, неторопливо: - Вот подымемся мы утречком на Кедровую гору, оттуда весь Подлунный и откроется, как на ладошке. Тогда, Михаил Павлович, сами все и увидите. Ежели до света встанем и пойдем, то к восходу аккурат на вершине Кедровой будем. И вот тогда, обратите ваше внимание, заиграет солнышко по Подлунным горам, ровно какой искусник красками горы смажет. Ведь это ж такая красота - дух захватывает: и красные горы, и розовые, и с синевой которые, а один, самый, почитай, высокий пик никогда не видать, ни зимой, ни летом. Редко-редко когда проступит сквозь туман да облака, а так все больше совсем его не видно, ровно и нет там ничего. Вокруг горы светятся, разными цветами играют, а эта гора все в тумане прячется. Так и прозвали мы этот пик Незримым. - А может быть, там в действительности и нет никакого пика? лениво отозвался Стогов.
– Просто собирается туман в распадке, а вы - Незримый. - Нет, Михаил Павлович, прав старик, - вступил в разговор Psahweb, до этого молча лежавший рядом со Стоговым.
– Время от времени подает Незримый весть о себе, его излучение далеко от этих мест зафиксировано. Но таких вспышек отмечено всего пять-шесть. Этими местами давно интересовались, да доступа к ним не было. Крутогорску-то пять лет всего. Геолог Саврасов еще до революции заинтересовался этим чудом природы, снарядил экспедицию да так до вершины и не добрался, погиб бедняга. Из его группы всего один человек каким-то чудом спасся. Его показания запротоколированы. Экспедиция Саврасова погибла от сильного взрыва неизвестного происхождения. Потом, уже в советское время, снаряжались на Незримый еще две экспедиции. Первую постигла судьба Саврасова, вто рая - уцелела, но цели так и не достигла. - И что же, вершины Незримого так никто и не видел?
– спросил Стогов, явно заинтересованный рассказом Рубичева. - Видели, - отозвался геолог.
– Перед самой войной полярный летчик Гвоздилов уловил погожее утро, когда туман почти полностью рассеялся, и прошел над Незримым бреющим полетом, даже сумел сфото графировать вершину. - Ну, и что же он увидел?
– быстро перебил Стогов. - Оказалось, что вершина Незримого плоская, голая. В самом ее центре довольно обширное озеро, которое, судя по всему, не замерзает даже в самые лютые морозы. - Здешние старожилы об этом по-другому рассказывают, заговорил внимательно слушавший геолога Шабрин, - они об этом так объясняют: Давно, давно была здесь равнина. На этой равнине жило большое и мирное племя. Охотились в лесах, пасли на лугах скот. Предводительствовал племенем могучий и отважный богатырь по имени Аян. И вот в один недобрый день на людей племени Аяна напало злое разбойное племя хитрого и жестокого Карадага. Семь дней и семь ночей бились Аян и его люди против полчищ Карадага. В последнем поединке сошлись Аян и Карадаг. Еще три дня бились богатыри, наконец, сразил Аян своего недруга. Сразил, но и сам, утомленный, упал с коня наземь да и заснул богатырским сном. Люди племени Аяна поставили над ним, своим спасителем, каменную юрту, развели в ней огонь и велели дыму так плотно окутать юрту, чтобы никто не видел ее до пробуждения Аяна. А чтобы кто не по тревожил сна Аяна, навалили вокруг юрты камней, завалили все входы в нее. Так и получился Кряж Подлунный, а в центре его - юрта Аяна, вьется над ней дым от вечного очага и пар от дыхания спящего бога тыря, сплетаются они в туман и скрывают каменный шатер Аяна от недобрых глаз. Вот это и есть пик Незримый. - Хороша, поэтична легенда!
– одобрил Стогов.
– Но надо понять ее. Сдается мне, что, если верно все, о чем вы мне рассказываете, то дело здесь совсем не в дыхании спящего богатыря, - с усмешкой закончил он. Больше в ту ночь о Незримом уже не говорили. Наскоро поужинав, путники заснули. Утомленному многодневными переходами по таежному бездорожью Стогову показалось, что он едва сомкнул глаза, как Шабрин растолкал его. - Пора, пора, Михаил Павлович, - повторял старый охотник. Стогов энергично вскочил, поспешно умылся из протекавшего рядом говорливого ручейка, и через несколько минут маленький отряд двинулся дальше на северо-восток. Короткая июньская ночь еще не кончилась. По-прежнему тонули в синей тени верхушки деревьев, густой мрак окутывал крохотные полянки. Но с каждой минутой все резче становился утихший на ночь ветерок, все чаще слышались, особенно пронзительные в тишине, вскрики пробуждавшихся одна за другой птиц... В полном молчании, то и дело раздвигая ветви, в густой шатер qoker`bxheq над узкой тропкой, двигались по тайге разведчики будущего города науки. Первым шел Шабрин. Он ступал легко, неслышно, бесшумно раздвигая ветви. Не глядя под ноги, он каким-то природным чутьем еще издали замечал и перегородившую тропу буреломину, и неожиданную топь; шел ровно, не спотыкаясь, словно играючи преодолевая препятствия трудного пути. Шагавший следом за Шабриным Стогов двигался, наоборот, тяжело, медленно, часто оступался с тропы, ветви раздвигал с шумом, порой вполголоса чертыхаясь. Михаил Павлович, хотя и был одержимым охот ником и за всю свою жизнь исходил по лесам многие тысячи километров, но все же и он впервые в жизни оказался в такой чащобе. Замыкал шествие Рубичев. Это был человек, точно не подвластный ни утомлению, ни унынию. И по трудной таежной тропке, в густосиних предрассветных сумерках вышагивал он размеренно, без усилий, то негромко насвистывая, то даже напевая что-то. Узкая бледная полоска на восточной стороне темно-фиолетового неба стала сначала серой, потом изжелта-белой и, наконец, начала медленно розоветь. Шабрин прибавил шаг, заторопились и Стогов с Рубичевым. Теперь шли в полном молчании. Перестал насвистывать даже жизнерадостный Рубичев. Путники карабкались по каменистой тропке на вершину Кедровой, с шумом выскальзывали из-под ног и устремлялись вниз острые камни, все громче шумели на ветру мохнатые кедры... - Поспели, солнышко-то еще эвось где, - удовлетворенно проговорил Шабрин, первым вступивший на плоскую, точно стол, поросшую кедровником вершину горы. Старик снял теплую шапкуушанку, с которой не расставался ни в зимнюю стужу, ни в летний зной. На круглом добродушном лице старого охотника выступили крупные бисеринки пота. Шабрин провел ладонью по редким серебристоседым волосам на темени, улыбнулся и вдруг, широко раскинув руки, точно силясь обнять все вокруг себя, почти выдохнул: - Гляди, Михаил Павлович! Гляди и запоминай! Вот это он и есть - Кряж Подлунный! Но Стогов и без этого приглашения не мог оторвать взора от картины, открывшейся с вершины Кедровой. От самого подножья Кедровой и дальше на северо-восток, куда хватал глаз, теряясь за линией горизонта, тянулись горы. Они то стягивались в одну линию, образуя частокол острозубых вершин, то, разделенные широкими распадками, далеко отклонялись друг от друга, и тогда между ними розовело глубокое рассветное небо. Десятки вершин открывались взору Стогова. И не было среди них двух схожих. Плоские, точно стесанные солнцем, водой и ветром; острые, пиками вонзившиеся в облака; изогнутые, напоминающие скрюченные пальцы; вершины, являвшие бесформенное нагромождение камней, и вершины самой причудливой формы, казавшиеся то генуэзскими сторожевыми башнями, то стенами и бастионами грозных крепостей, то древними часовнями. Горы, поросшие непролазной тайгой, зеленеющие мягкими луговыми травами, желтеющие ржавым покровом мха, - они были повсюду, они как бы надвигались на тайгу в долине, точно стадо беззвучных каменных чудовищ. Поистине великолепна была эта волнующая каменная поэма в ясный рассветный час. Солнце уже поднялось над горизонтом и теперь зали вало щедрым светом горные цепи. Казалось, гигантская радуга опустилась вдруг на землю. Пики Кряжа Подлунного вспыхнули, заискрились в солнечных лучах. Еще мгновение назад бледно-синие, они стали вдруг золотыми, нежно-розовыми, пурпурно - алыми... Горы, словно ожили, обрели живую плоть, задышали. Казалось, звучит, льется над землей чудесная симфония, и каждая вершина исполняет в ней строго определенную взыскательным dhphfepnl партию. Впрочем, нет. Не все вершины, не все горы слали пробуждающейся тайге щедрые краски рассвета. В самом центре горной цепи зияло белесо-серое пятно. Солнечные лучи не в силах были пробить это мутное месиво и точно обходили его стороной, а шапка тумана висела над крохотной частицей Кряжа, тяжелая, неподвижная, непроницаемая. - Вот там и прячется Незримый, - тронув за локоть Стогова, негромко проговорил Рубичев... - Вижу, - в тон ему так же негромко отозвался Стогов.
– Вижу и думаю, думаю, Василий Михайлович, об этом чуде. Хоть и не люблю, не приемлю я сие мистическое слово, но похоже, что в данном случае мы имеем дело именно с чудом природы. Если озеро Кипящее, как вы его называете, действительно кипит, кипит столетия подряд, следовательно, есть все основания полагать, что этому процессу весьма активно способствуют силы, я бы сказал, безграничные по могуществу. Мы обязаны, Василий Михайлович, постичь характер этих сил... Может быть, именно там редчайшее топливо для нашего Земного Солнца... ...
– Мы обязаны постичь характер этих сил, - снова говорил, спустя несколько дней после первой встречи с Незримым, Михаил Павлович Стогов своему ближайшему сподвижнику по созданию будущего института Петру Федоровичу Грибанову. Профессор Грибанов - атлетического сложения немолодой уже человек с длинным несколько бледным лицом, обрамленным буйной курчавой бородой, сверкая крупными, выпуклыми, черными, цыганского типа глазами возразил: - Но вы же, коллега, осведомлены, что все попытки вступить на вершину Незримого завершались неудачей. И, мне думается, что невероятно в столь... - Мне кажется невероятным только одно, - резко возразил Стогов, - что до сих пор на вершину Незримого еще не ступала нога исследователя. Я должен побывать там... ...И снова тянулся внизу бесконечный фиолетовый ковер тайги. Слегка покачиваясь, громко стрекоча мотором, вертолет держал курс на Незримый. Профессор Стогов провожал задумчивым взором убегающее назад лесное море. Невольно вспоминалась первая встреча с тайгой, когда открылась она на экране телевизора в реактивном гиганте. Михаил Павлович не привык, да и не умел кривить душой и теперь не мог не признаться себе, что тогда, в первый раз, тайга встрево жила, даже испугала его. Только увидев с подоблачной высоты безбрежный зеленый океан, Стогов по-настоящему ощутил разлуку с Москвой, со всем, что многие годы было его жизнью. В тот момент он ясно понял, что там, в Москве, закрылась какая-то страница его жизни, и вот сейчас, в эту минуту, начинается новая, неведомая. Он еще не знал тогда, какие события заполнят эту новую страницу, но уже мысленно готовил себя к этим событиям. Тогда, год назад, он был еще гостем в этой тайге, а теперь... Теперь за плечами его горели костры ночёвок на таежных полянах, кажется, даже и сейчас еще ноги его хранят тяжесть утомления после сотен километров пеших переходов по бурелому, топям и каменистым увалам... Теперь он стал своим человеком в тайге, тайга раскрыла ему свое неласковое сердце и сама поселилась в его душе. Первый пеший поход через тайгу к отрогам Кряжа Подлунного завершился тем, что Стогов забраковал уже намеченную площадку и настоял на перемещении будущего города науки в район горы Кедровой, на двести километров дальше от Крутогорска, но ближе к удивительным энергетическим кладовым Кряжа Подлунного. Узкие тропки, что вместе с Шабриным и Рубичевым год назад проторили они в чащобе, становились все шире, оживленнее, и уже недалек был тот день, когда они превратятся в бетонированные автострады, ведущие от Крутогорска к будущему городу науки в Север ной Сибири. При первой встрече с секретарем обкома он едва не надерзил Брянцеву, а сейчас город науки, о котором шел тогда разговор, существовал уже не только в мечтах. Вслед за маленькой, импровизированной, как называл ее сам Михаил Павлович, экспедицией Стогова, Рубичева и Шабрина в тайгу ушли сотни изыскательских отрядов. А сегодня эскизы и чертежи с затейливо выполненными подписями проектировщиков уже лист за листом сдавали в архив. То, что еще несколько месяцев назад было чертежами, стало ныне просеками первых улиц в таежном приволье, линиями первых домов, громадами первых корпусов института. И все вместе: дома, улицы, корпуса будущего института, крупнейшего на Азиатском материке, ныне уже носило имя - короткое и славное - город Обручевск. Все это время, до отказа заполненное всевозможными, чаще всего неожиданными, прежде совсем незнакомыми заботами и делами, не раз думал Стогов о славной жизни человека, чье имя было увековечено в названии нового города. Забота о славе и могуществе Отечества, неутолимая жажда познания вели сквозь снега и горы, через непролазные леса и раскаленные зыбкие пески великого геолога и путешественника. Владимир Обручев шел по следам торивших до него по Сибири узкие тропы русских землепроходцев. Ныне люди, вступившие во вторую половину века Октября, призваны были приумножить славу и подвиг Владимира Обручева. В трудах и заботах по строительству города науки минул год непривычной, увлекательной жизни. И весь год, ни на один день не померкла в памяти Стогова картина залитых веселыми рассветными лучами гор и грязно-серого пятна тумана в центре этого переливаю щегося всеми цветами радуги горного кряжа. Таким впервые увидел Стогов пик Незримый, таким видел его еще не раз в первое свое крутогорское лето. И не было дня, когда бы не посещало Михаила Павловича желание побывать на этом овеянном легендами пике, постичь его тайну. И вот сегодня, сейчас, через несколько минут, это должно было совершиться... Вертолет приближался к Незримому. И сам Стогов, и Игорь, вызванный отцом из Москвы для участия в исследованиях, и геолог Рубичев, которого Михаил Павлович в шутку называл крестным отцом экспедиции, гидрогеолог Ракитин, водолаз Семушкин - все, находившиеся на борту вертолета, в эту минуту неотрывно смотрели вниз. Стоял погожий майский полдень. В разлитой в теплом воздухе щедрой синеве четко проступали причудливые контуры вершины Кряжа Подлунного, а впереди по курсу вертолета зловеще клубились грязносерые клочья тумана. В это время года пелена тумана была тоньше, слабее, чем обычно. Но и сейчас от пилота Лазарева требовалось высокое мастерство, чтобы не погубить людей и машину в этом не пробиваемом солнцем белесом месиве. Но и Лазарев, этот не знавший страха человек, лучший пилот в Крутогорском геологическом управлении, совершавший ставшие полулегендарными посадки и на острозубые пики, и на зыбкие болота, и на крохотные пятачки полян в таежной чаще, даже Лазарев, по винуясь какому-то безотчетному чувству, на границе тумана все же предельно снизил скорость машины и тревожно, выжидательно оглянулся на Стогова. Почувствовав нерешительность Лазарева, Стогов мягко подбодрил его: - Вперед, Константин Михайлович, смелее вперед! Лазарев прибавил газ, и вертолет врезался в податливую, обволакивающую стену тумана. И сразу же мутное, белесо-серое месиво обступило со всех сторон неповоротливую машину. И у людей, находившихся на борту вертолета, тревожно сжались сердца. Сразу j`j-то вдруг забылось, что всего в трехстах километров отсюда лежит готовый прийти им на помощь большой и шумный город, что вертолет оснащен совершеннейшими навигационными приборами и средствами связи. Людям на борту потонувшей в непроглядном тумане машины стало тревожно, и на какое-то мгновение они почувствовали себя беззащитными перед этой страшной, непонятной пока силой черного тумана. Стогов первым стряхнул с себя эту минутную слабость и обычным своим, не допускающим возражений тоном скомандовал: - Включить локаторы! По синеватым экранам побежали светлые легкие зайчики. Приборы обшаривали скрытую от глаз людей вершину Незримого. И почти в то же мгновение в кабине раздался тревожный возглас Игоря: - Назад, товарищи! Немедленно назад! Старший Стогов метнулся к сыну. Игорь молча указал глазами на радиометр, за которым вел наблюдение. Привычное короткое пощелкивание в приборе - свидетельство того, что внизу в недрах земли есть радиоактивные руды - слилось сейчас в резкую пулеметную трескотню непрерывных щелчков, стрелка, указывающая дозу облучения, скакнула в крайнюю точку шкалы и застыла там. Еще мгновение и на шкале вспыхнула яркая лампочка, пулеметную трель в приборе сменил пронзительный тревожный звонок. Радиометр - спутник геолога и путешественника - предупреждал людей о грозной опасности. Там, за пеленой тумана, исследователей ждала смертельная доза облучения, там была смерть. Мертвой радиоактивной пустыней, гибельной ловушкой для любого вступившего на нее оказалась скрытая вечным туманом вершина Незримого. Излучение - страшная в своей беспощадности и неотвратимости сила. И в то майское утро люди вынуждены были отступить перед этою силою...

Глава третья

СНОВА ПОИСКИ

Василий Михайлович Рубичев умирал. Еще вчера Стогов не хотел, не мог поверить в это. А сегодня... Сегодня был разговор с прилетевшим в Крутогорск по специальному вызову профессором Весниным, по праву считавшимся крупнейшим в стране знатоком лучевой болезни. Профессор был со Стоговым очень откровенен: - Видите ли, - басил он, - ваш сподвижник в своих скитаниях по сибирским весям, а он, как вы знаете, занимался поисками главным образом радиоактивных руд, сумел еще задолго до встречи с вами заполучить лучевую болезнь. Новейшими методами лечения тогда удалось приостановить острое течение заболевания и устранить непосредственную опасность для его жизни. Но полного излечения не наступило. А затем Рубичев, фактически больной, с присущим ему задором и полным невниманием к себе, продолжал ставшую опасной для него работу. В результате - новые дозы облучения и обострение болезни. Наконец, сильнейшее облучение при попытке высадки на Незримом и...
– профессор умолк, выбирая выражение помягче, - и... печальный финал, не допустить наступления которого теперь не в силах ни я, ни кто-либо другой. Совершенно подавленный услышанным, Стогов только сейчас, в эти страшные минуты, постиг меру силы и мужества человека, плечом к плечу с которым прошел год жизни. Рубичев отлично знал, что глубоко, неизлечимо болен, что вселившийся в него недуг позже или раньше одолеет его. Но никогда, mh одним словом не помянул этот неутомимый кладоискатель Северной Сибири о своей болезни. Да и само слово болезнь не вязалось с привычным обликом этого человека. Все его существо было захвачено, буквально поглощено планами и проектами, один смелее другого. Стогов вспомнил, как в одну из первых их совместных ночёвок у таежного костра, озаренный его пламенем, Рубичев выглядел отлитым из бронзы. На медно-красном лице особенно глубокими и темными казались его удивительно живые, лучистые глаза. Чуть склонившись к Стогову, Василий Михайлович делился тогда своими сокровенными, давно выношенными мыслями: - Даже и сейчас мы, геологи, - негромко говорил он, - не столько созидатели, сколько - учетчики, регистраторы даров природы. Да и учитываем, регистрируем, по сути, лишь то, что лежит на поверхности, что само дается нам в руки. Сегодня мы с восхищением говорим о скважинах глубиною в два десятка километров.
– Он усмехнулся.
– А что это? Жалкие царапинки в земной коре, а нам - людям, всему человечеству, - уточнил Рубичев, - нужен скальпель, способный рассечь земные толщи, достичь подлинных кладов земли, а не тех жалких крох, что по милости природы лежат почти на поверхности. Полноводной рекой пусть хлынут из недр земли расплавленные ее теплом жидкие металлы, пусть откроет нам свои тайны океанское дно, пусть вода отдаст людям все растворенные в ней сокровища. Рубичев умолк и закончил торжественно: - Я верю в наступление такой эры - отказа от долгих и часто безуспешных поисков крупиц богатства. Я верю, что люди пробьются в недра земли и будут черпать все, что нужно в любом, понимаете, лю бом заранее намеченном месте. И еще хочется верить, что настанет день, когда человек, сознательно изменяя структуру атома, начнет превращать элементы, создавать новые по своим рецептам. И не на заводах, а прямо в недрах земли. Вот тогда геология станет подлинно действенной, созидательной наукой, а не регистратором фактов. Он задумался, улыбнулся и сказал полушутливо: - Только вы, физики, дайте нам, геологам, и этот скальпель, и эти стимуляторы для оживления недр земных. Я понимаю, что для этого потребуются энергетические мощности в триллионы триллионов киловатт. Ведь речь идет о втором, теперь уже руками человече скими, сотворении мира. Так дайте нам поскорее эту энергию. Так год назад говорил, мечтал, требовал геолог Василий Рубичев. А теперь он должен погибнуть от соприкосновения с ничтожной долей той энергии, о которой так страстно мечтал. Эта мысль точно обожгла Стогова, и он задал Веснину вопрос, давно мучивший его, но который он все боялся произнести вслух: - Это я убил его? Моя горячность, мое стремление на Незримый? Веснин понимающе печально усмехнулся: - Нет, профессор. Такой человек, как Рубичев, пошел бы на Незримый даже и один, по собственной инициативе. Не ваша горячность убила Рубичева. Он стал жертвой силы, которую люди пока не могут подчинить своей власти. Веснин задумчиво прошелся по комнате, остановился против Стогова и, глядя прямо в глаза собеседнику, тихо сказал: - Сибирский геолог Василий Рубичев погиб так же, как погибли Ирэн и Фредерик Жолио-Кюри, как погибли сотни физиков и геологов, инженеров и рабочих. Кровавой ценой платит человечество за постиже ние тайны атома. Не пора ли вам, физикам, загнать этого злого духа в такой сосуд, из которого он уже никогда не вырвется... Нелегкая жизнь лежала за плечами Стогова. Огнем гражданской войны было обожжено его детство. Пламя великой войны против гитлеровцев опалило зрелые годы ученого. Знал он и боль разлук, и горькую скорбь прощания с павшими товарищами... Но сейчас, войдя в o`k`rs к Рубичеву, Михаил Павлович с трудом сдерживал набегавшие на глаза слезы. Неузнаваемо изменившийся, без кровинки в лице лежал геолог на приставленной к широко раскрытому окну больничной постели. Похудевшее, с обтянувшейся дряблой кожей лицо его, казалось, ничего не имело общего с тем краснощеким, жизнерадостным челове ком, которого встретил год назад Стогов. Только глаза, карие, выпуклые, сейчас ставшие словно бы еще больше и глубже, глаза, добрые, задумчивые, немного грустные и в то же время лучистые, лукавые, были прежние - рубичевские. Стогов понимал, что было бы святотатством утешать этого сильного человека, говорить обычные в больничных палатах бодроуспокоительные слова. Рубичев, поняв состояние Стогова, благодарно улыбнулся ему и первым нарушил молчание: - Обидно, двух шагов до финиша не дойти и сойти с маршрута. Но...
– он умолк и, сжав свой точно ссохшийся кулак, резанул им воздух, - в походах без жертв не обойтись... Эти слова были единственным упоминанием о близкой кончине, которые сорвались с уст Рубичева за весь их долгий последний разговор. А когда покусывавший себе губы, чтобы сдержать рвущийся из сердца крик, Стогов обнял в последний раз товарища, Рубичев, вдруг перейдя на "ты", напутствовал ученого: - А на Незримый, Михаил Павлович, взойди непременно. Он нам с тобой себя проявил. Теперь уверенно можно сказать - там такая энергетическая кладовая - на всю Сибирь хватит! Эти слова бесстрашного геолога прочно поселились в душе Стогова. Отныне экспедиция на Незримый стала делом его чести ученого, клятвой верности погибшему другу. Теперь в будущей экспедиции на Незримый он уже не мог, не имел права отступить, он должен был стать победителем. Но как без риска для жизни товарищей, без риска для собственной жизни вступить на этот пятачок радиоактивной пустыни, как и чем побороть это предательское смертоносное излучение. Излучение... Подобно коварному убийце, невидимо и неслышимо таясь во мгле еще не познанного, прокрадывалось оно к отважным пионерам науки, проторявшим человечеству пути в бесконечные глубины атома. Точно недремлющий Цербер стерегло оно тайну и могущество новой силы, идущей на смену привычному топливу, силы, способной принести счастье и изобилие людям, обновление нашей древней и пока еще порядком неустроенной планете. Лучшие годы своей жизни отдал Стогов штурму неприступных твердынь микромира. О, Михаил Павлович лучше чем кто-либо другой знал и великую мощь и великое коварство чудовищного аккумулятора энергии, именуемого атомом. И не он ли, русский профессор Михаил Стогов, был всегда в первых рядах борцов за мирный атом? Тяжела, поистине трагична была эта борьба. День шестого августа 1945 года - день первого явления миру новой энергии стал датой начала великих бедствий человечества. Величайшей исторической несправедливостью было то, что с первого шага смирившийся, впервые покорившийся человеку атом попал в недобрые, враждебные людям руки дельцов и политиков, готовых умертвить мир во имя оттяжки собственной смерти. И потому впервые расщепленный людьми атом вступил на землю не в радостном сиянии негасимых электрических солнц, не в напевных гудках могучих двигателей и бодрящем шуме станков и турбин. В пламени и грохоте взрывов, в тучах смертоносного пепла и пыли, в душераздирающих воплях и проклятиях беззащитных людей ворвался на планету расщепленный атом. Не радость и надежду, а гибель и отчаяние посеял он на земле. Стогов помнил и безжизненные улицы некогда цветущих японских городов, и засыпанные черным пеплом Бикини рыбачьи суда в Тихом nje`me. Он видел глаза японских девушек, цеплявшихся, как за последнюю надежду выжить, за утлых бумажных голубков, глаза, в которых соседствовали ужас и надежда. Людей, переживших трагедию Хиросимы, спасали не голубки и поверья, на помощь им спешило человеческое сознание. Потребовались годы непримиримой и неустанной борьбы всех лучших людей земли за избавление человечества от призрака атомной смерти, за превращение атома разрушающего в атом мирный. И все эти труд ные, насыщенные трагическими событиями годы Стогов был счастлив мыслью о том, что во главе беспримерной по своему благородству борьбы шел народ, сыном которого был и он, советский ученый Михаил Стогов. Потомки сибирских зверобоев, уральских мастеровых и курских земледельцев, потомки тех, кому полвека назад не было другого имени, кроме презрительного - мужичье, - эти люди в строгих смокингах дипломатов и в просторных пиджаках академиков, во всеоружии знаний и логики на русском языке говорили понятную всем земным наречиям правду. Эту правду слышали не только за круглыми столами международных совещаний и в конференц-залах научных конгрессов. Призывом к борьбе, лучом надежды отзывалась она в сердцах литейщиков Шеффилда и Рура, рыбаков Норвегии, хлопкоробов Флориды и Нила. И настал день победы разума над дикостью, жизни над смертью, надежды над отчаянием. Профессор Михаил Павлович Стогов был одним из экспертов советской делегации в тот исторический день, когда, скрывая под хорошо натренированной бесстрастностью и вымученными улыбками истинные чувства, делегаты Запада подписали долгожданное всем человечеством соглашение о запрещении производства, хранения, испытаний и применения ядерного оружия. Тогда, в залитом солнечным светом и вспышками магния зале, вспомнил Михаил Павлович Стогов небольшой домик в берлинском пригороде и Кейтеля, фельдмаршала уже не существовавшей армии, в потугах на величие вскинувшего маршальский жезл прежде, чем подписать акт о безоговорочной капитуляции. Так же, как и тогда, 8 мая 1945 года, силы зла, насилия, смерти вновь капитулировали перед силами добра, разума, созидания. Живы были в сердце профессора Стогова и иные дни, иные события недолгой, но памятной истории борьбы людей за мирный атом. Помнил Стогов 26 июня 1954 года - день, когда атом впервые явил свою мирную силу. В тот день в маленьком подмосковном городке зажглись огни первой в истории земли атомной электростанции. Впервые освобожденная людьми энергия атомов освещала дома и цехи, плавила сталь, добывала уголь... Стогов был в числе тех, кто радостно, с открытым сердцем приветствовал наступление нового в истории земли атомного века. Помнил Стогов, как его коллеги - ученые с сердцами поэтов и поэты с точным мышлением инженеров - на всех языках земли, с газетных полос и страниц журналов, с экранов кино и телевизоров, на всех радиоволнах развивали проекты, один грандиознее и фантастичнее другого. И уже вставали в воображении атомные электростанции титанической мощности, атомовозы, ведущие по стальным путям со ставы весом в десятки тысяч тонн, атомолеты и атомоходы, бороздящие просторы воздушных и водных океанов. Фантазия рисовала сдвинутые могучей силой горы, повернутые вспять океанские течения, мосты между материками, зазеленевшие садами и нивами пустыни и вечные двигатели на службе людей... Но Стогов и его ближайшие товарищи знали, что нелегок будет путь осуществления всех этих планов и проектов. Страшная сила излучение - все еще стояла на пути людей к покорению атома. И поднимались вокруг первых атомных реакторов многометровые стены из воды, бетона, свинца. Иных средств спастись, защититься от невидимого врага тогда еще не было. Все это сужало поле применения mnbni силы. И мирный, подвластный людям атом продолжал оставаться волнующей, увлекательной, но труднодостижимой мечтой. Создалось положение, которое в одной из своих лекций Михаил Павлович Стогов характеризовал так: - Величайший парадокс, друзья мои, величайшая нелепость. Самые современные и экономичные, практически неисчерпаемые, безграничные источники энергии и самые примитивные, громоздкие и неуклюжие средства защиты. Средневековые рвы, валы и крепостные стены вокруг чудесных генераторов вечной молодости нашей планеты. Стогов говорил задумчиво, точно выверят свои мысли: - Излучение! Пока еще оно коварно и мало подвластно нашему контролю. В свое время, когда была подчинена человеческой воле энергия нагретого до высоких температур и сжатого в цилиндре маши ны пара, человек отлично знал, как уберечься от ожога. Люди не опускали обнаженные руки в кипящие котлы, и ожоги были редкостью, результатом несчастного случая. Человек открыл и поставил себе на службу электричество, и вновь всем и каждому было ясно, как уберечься от удара тока. Во избежание этого не следовало брать одновременно в руки два обнаженных проводника. Ныне, на заре атомного века, люди твердо знают пока лишь одно: им угрожает, для них смертельно радиоактивное излучение, но как уберечься от этого врага, как обезвредить его, чего именно не надо делать, чтобы не подвергнуться опасности рядом с работающим атомным котлом, - все это вопросы, ответов на которые сегодня еще нет. Я твердо убежден лишь в одном: применяемые ныне так называемые средства биологической защиты - все это лишь паллиативы, к тому же весьма несовершенные, более того, тормозящие возможности применения и эксплуатации двигателей нового типа. Борьба против этого зла, по моему глубочайшему убеждению, может и должна вестись в двух направлениях. Во-первых, следует искать средства уменьшения и регулирования излучения в действующих ядерных установках, вовторых, следует настойчивее находить формы использования ядерных реакций, не сопровождающихся столь обильным, как ныне, излучением. Большие возможности в этом направлении сулят, в частности, термоядерные реакции, а также, в более отдаленном будущем, использование ускорителей специального энергетического типа. Наконец, и мне думается, это первоочередное - следует изменить характер биологической защиты, заменить применяемые сейчас материалы более легкими, прочными, совершенными. Пусть физика, химия, биология совместными усилиями решат эту насущнейшую и бла городнейшую задачу. Следуя все дальше по извилистым лабиринтам микромира, "выбивая" в ускорителях все новые элементарные частицы из несокрушимых крепостей атома, обретая новых знакомых в семействе частиц и античастиц, все чаще задумывался Стогов о практическом значении своих открытий. Главной целью - целью номер один, как характеризовал ее сам Стогов, было создание таких условий, при которых две аннигилирующие частицы выделяли бы энергии больше, чем было затрачено на их получение. Такие условия позволили бы сделать реальностью создание "холодного" Земного Солнца, осуществить один из самых дерзновенных замыслов человечества, поставить на службу людям энергетические богатства, еще более грандиозные, чем те, что могли быть использованы в термоядерной энергетике. Но неисчерпаемые глубины микромира, и путь к созданию "холодного" Солнца, к достижению цели номер один оказался для Стогова и его сотрудников длинным и нелегким. Тысячи тончайших экспериментов, десятки тысяч редчайших снимков запечатлели рождение, движение и исчезновение пылинок микромира, удалось также b течение нескольких секунд поддерживать в ускорителе нарастающий процесс аннигиляции и зафиксировать выделение добавочной энергии, правда, исчисляемой лишь миллионными долями ватта. Эти пылинки энергии были для Стогова и его друзей огромной победой, свидетельством их правоты, правильности избранного ими пути. Но в уравнении, которое решала группа Стогова, все еще оставалось много неизвестных. Михаил Павлович не мог не признаться себе, что пройдут годы, а может быть, и десятилетия, прежде чем удастся свершить задуманное. А наука Стогова, его открытия, дела его рук должны были служить людям сегодня, немедленно. Стогов не мог и не умел жить одной лишь перспективой, пусть даже самой заманчивой и прекрасной. Об этом же очень мягко, но достаточно ясно намекнул Михаилу Павловичу и Булавин: - Я убежден, - говорил однажды академик, - что одной из кардинальных проблем, а отсюда и одной из генеральных задач науки, которые призвано решить наше поколение, - является обеспечение грядущих поколений энергетическими источниками любой мощности. Уже в конце нашего века потребление энергии будет исчисляться десятками триллионов киловатт-часов. Мы обязаны покрыть эти потреб ности, тем более, что в дальнейшем они будут возрастать в геометрической прогрессии. Ведь одни лишь звездолеты должны будут обладать двигателями в миллиарды киловатт... Булавин задумался, умолк, он точно представляв себе в этот миг и звездолеты, и Земные Солнца, и установки для штурма земных глубин и многое другое, что для своего существования потребует океаны энергии. Взглянув на Стогова, академик усмехнулся своим мыслям и заговорил мягко, увещевая: - Вы понимаете, что все методы получения этих количеств энергии имеют право на жизнь. Все!
– повторил Булавин.
– И традиционные: посредством тепловых и гидравлических станций, и сравнительно новые с помощью ядерных реакций расщепления, и новейшие - реакции синтеза, и пока еще проблематичные - использующие процессы аннигиляции, и способы повышения теплоотдачи Солнца, и многие другие... Но, коллега, не сочтите это за административный нажим и самоуверенность, я полагаю, что сейчас, на данном этапе исследований, наиболее перспективным и реальным является укрощение и освоение реакций синтеза. Закрепившись на этом плацдарме, мы сумеем занять и другие, более трудные высоты энергетики. Согласитесь, ведь для воспламенения ваших частиц, что я, как и вы, считаю делом осуществимым, потребуется значительно больше сил, времени, энергии, чем для воспламенения плазменного шнура в термоядерном реакторе. Не без чувства внутренней горечи согласился Стогов с доводами академика. Но Булавин, с присущей ему напористостью, день за днем и шаг за шагом вовлекал его в работу по термоядерной энергетике. Чем ближе знакомился Стогов с проектами Булавина, тем больше увлекался их смелостью и размахом. Не отказываясь от своих замыслов по созданию "холодного" Солнца, Стогов все больше задумывался теперь и над другими путями практического использования античастиц. - Нужно воспользоваться свойством аннигиляции для поглощения вредных излучений, для создания новых способов защиты людей от этого страшного спутника ядерной энергетики. Так сформулировал Стогов новую задачу. Ее решение началось еще до отъезда Михаила Павловича в Крутогорск. Теперь на новом месте нужно было завершить начатую в Москве работу. После неудачной попытки высадиться на Незримом, и особенно после гибели Рубичева, мысли о необходимости найти средство для защиты человека в самых зараженных продуктами радиоактивного распада местах постепенно g`bk`dekh всем существом Стогова. Случилось так, что как раз в эти дни в Обручевск прилетел Виктор Васильевич Булавин. Всегда подвижный и энергичный, академик выглядел сейчас помолодевшим на несколько лет. Утренние лучи еще не касались причудливых вершин Кряжа Подлунного, а Булавин был уже на ногах. Он начинал свой день с посещения центральной площадки, где устремленные ввысь краны размеренно, плита за плитой собирали из цветной пластмассы здание главного корпуса. Булавин принимал самое активное участие в разработке проекта и теперь от души радовался тому, как день ото дня все отчетливее проступали очертания будущего Дворца науки. Больше чем на сотню метров должно было подняться ввысь звездообразное здание главного корпуса. В шести крыльях, образующих лучи этой гигантской звезды, предполагалось разместить пульты автоматического управления и контроля за работой ядерных установок, расположенных в соседних зданиях. С помощью телевизоров и сверхчувствительных электронных приборов исследователи, находясь за сотни метров от реакторов, ускорителей, плазменных установок цилиндрических, тороидальных и других конфигураций, могли не только видеть и слышать все происходящее в них, но и активно вмешиваться в протекающие там процессы. В отдельных зданиях должны были расположиться лаборатории по изучению влияния регулируемых излучений на различные живые организмы, а также на элементы неживой природы. Огромный корпус предполагалось отвести для исследования средств защиты от радиации. Булавин любовался цоколем главного корпуса, облицованным светлоголубой с розоватыми прожилками пластмассой, напоминавшей редчайшие сорта мрамора. Над цоколем, выведенным уже до нужной высоты, поднимался ажурный каркас будущей сорокаметровой башни, венчающей здание. Каркас был изготовлен из сплавов легких металлов все с той же пластмассой. На ребристую арматуру, значительно превосходящую по прочности стальную, должны были лечь пластмассовые плиты, на этот раз розового цвета с голубыми прожилками. А рядом с устремившимся в облака, чем-то неуловимо напоминающим ракету на стартовой площадке главным корпусом, точно хоровод вокруг запевалы, разбегались здания самой причудливой формы. В зависимости от назначения размещенного в них оборудования они были кубические, круглые, конусообразные, ромбовидные, напоминающие гигантские пирамиды и призмы. И ни одно из них в раскраске не повторяло соседа. Все цвета и оттенки солнечного спектра были представлены в самых причудливых сочетаниях в расцветке зданий этого города, проторяющего людям путь к Земному Солнцу. Любил Булавин в тихие утренние часы ходить по строительным площадкам. И хотя настоящей тишины не было: ни днем, ни ночью не прекращался на стройке шум снующих в разных направлениях грузо виков, трели крановых сирен, голоса людей, - все же хорошо думалось, о многом мечталось академику в такие минуты. Легкий ветерок доносится с розовеющих гор и кажется, что вместе с его ласкающими прикосновениями долетает до шумной стройки дыхание пробуждающейся тайги, и на мгновение точно становятся тише, умолкают привычные звуки, и иллюзия лесной тишины опускается на площадку. Булавин думал о том уже недалеком дне, когда покинут территорию стройки строители и монтажники, когда оживут, засветятся разноцветными гирляндами сигнальных лампочек пульты приборов, и в этом, точно по волшебству родившемся городе науки воцарится сосредоточенная, священная для всех его обитателей тишина - тишина научного поиска и научного дерзания. Знал Булавин, что в этих, сегодня еще бесформенных, корпусах будет брошен один из самых смелых вызовов человека скупой на милости, бдительно оберегающей свои тайны природе. С нетерпением ожидал Булавин часа, когда над этими горами, над таежным привольем впервые в истории Земли взойдет сотворенное человеком Земное Солнце. С интересом и не без удивления присматривался академик и к своему "трудному", как прозвал он его про себя, другу. С той памятной встречи в Москве Стогов заметно изменился. Исчезло неприятно поразившее тогда Булавина беспокойство, сквозившее и в словах, и во взгляде Михаила Павловича, реже срывались теперь у него колючие, сердитые слова, он стал добрее, точно распахнул душу людям, и в то же время подтянутей, строже. Новой в облике Стогова была и горькая складка, порой появлявшаяся у четко вылепленных крупных губ профессора. В такие минуты Михаил Павлович обычно надолго умолкал, замыкался в себе. Булавину было известно и о неудаче экспедиции на Незримый, и о гибели Рубичева. Об этом ему рассказал сам Стогов, коротко, скупо. Академик догадывался, что Стогов обдумывает какую-то целиком за хватившую его мысль, но не торопил Михаила Павловича, не докучал ему вопросами, знал, что со временем Стогов сам посвятит его в свои планы. И такой разговор действительно вскоре состоялся. - Насколько я вас понял, - уточнил Булавин, выслушав довольно горячую речь Стогова, - вы полагаете считать первоочередной проблемой нового института создание более совершенной и универсаль ной формы биологической защиты против радиоактивного излучения. - Именно так, - подтвердил Стогов. И пояснил: - Не создав антиизлучатель, как я именую искомое нами вещество, мы не сможем вступить на Незримый. А там, безусловно, имеются запасы энер гетического топлива нового типа, крайне нам необходимые. Без антиизлучателя мы также не сможем успешно решить задачу создания стенового материала для термоядерного реактора и множество других взаимосвязанных проблем. Стогов умолк и добавил совсем тихо, доверительно: - Кроме того, простите меня, Виктор Васильевич, может быть это слишком субъективно и эмоционально... но, не создав антиизлучатель, не раскрыв тайну Незримого, я не смогу не считать себя неоплатным должником перед памятью Рубичева и многих других, разделивших его участь. Булавин пристально вгляделся в своего взволнованного собеседника. Как дорог был ему сейчас Стогов в его глубоко личном и в то же время таком человечном порыве. Но положение обязывало к бескомпромиссности, и главный научный руководитель крутогорского эксперимента, как официально именовался утвержденный Академией план создания Земного Солнца, твердо сказал: - Я ценю, Михаил Павлович, вашу откровенность, и я готов поддержать вашу идею перед президиумом Академии. Но поймите меня правильно, сроки, установленные нам для эксперимента, очень жесткие. Мы обязаны уложиться в них. Поэтому, ни на один час не свертывая основных работ, используйте одну из законченных строительством лабораторий для ваших опытов. Я думаю, что год для вас сумею получить. Постарайтесь уложиться. - Постараюсь, - заверил, не скрывая переполнявшей его радости, Стогов. Это были месяцы, когда Стогову, по его признанию, пришлось быть не только физиком, но и химиком, биологом, металлургом. Правда, плечом к плечу с Михаилом Павловичем, кроме Игоря, работали еще и присланные из Москвы молодые ученые. Несмотря на научную молодость, химик Волович, металлург Бурцев, биолог Карлов уже по нескольку лет каждый в своей области работали над проблемой предохранения от излучений. И вот теперь, по настоянию Булавина, hu усилия объединялись в новом институте. Но все же хлопот у Стогова в те дни было много, как никогда. Пожалуй, впервые за всю свою многолетнюю научную деятельность Стогов занимался не перспективными проблемами, а чисто прикладными, сугубо практическим делом. Хорошо запомнилось ему начало опытов. По указанию Стогова в небольшом помещении, где размещался урановый реактор старого типа с толстым слоем биологической защиты из свинца, бетона, воды, были наращены стены. Теперь небольшой кубический домик превратился в неприступный дот, окруженный бетонно-свинцовой броней. Затем спе циально сконструированные роботы вошли в этот дот и сняли биологическую защиту реактора. Отныне помещение стало опасным для жизни людей, и приказом Стогова был воспрещен не только вход в него, но и пребывание по соседству с ним ближе, чем на километр. Наблюдение и управление всем происходящим в помещении реактора осуществлялось с центрального пульта экспериментальной станции, находившейся в двух километрах от ядерной установки. Начиная эксперименты, Стогов так формулировал задачи исследований: - Нам необходимо создать вещество, по возможности, легкое, прочное и главное - абсолютно непроницаемое для всех видов излучений. Применяемые ныне средства биологической защиты в той или иной мере лишь уменьшают силу радиации, искомое нами вещество должно полностью устранить влияние радиации на человеческий организм. Нам необходимо найти состав вещества, проходя через которое, радиоактивные частицы аннигилировали бы со своими антиподами, полученными в промышленных ускорителях. Следствием аннигиляции в этом случае может быть безвредное для живых организмов световое или тепловое излучение. Шли дни, на химико-металлургическом заводе, расположенном в здании центрального пульта, изготовлялись по рецептам группы Стогова специальные сплавы. Колпаки из этих сплавов, то непрони цаемо темные, то стеклянно-прозрачные, автоматическими кранами доставлялись к зданию реактора и передавались в руки послушных человеческим приказам роботов. С величайшими предосторожностями роботы вступали в опасную для всего живого зону и водружали колпак на реактор. Установленные в помещении реактора радиометры, соединенные со щитами приборов центрального пульта, сигнализировали наблюдателям об изменении радиоактивности в исследуемом помещении. Рождались новые рецепты, менялся химический состав защитных колпаков, но все возрастала радиоактивность в здании за бетонными стенами. Главная сложность заключалась в том, что с величайшим трудом добытые в ускорителе античастицы немедленно аннигилировали с окружающей средой и попросту исчезали. Перед исследователями встала показавшаяся фантастической задача - создать антивещество, включить антиатомы в сложнейшие структуры ультраполимеров, обеспечить античастицам длительное существование вне ускорителя. Речь шла по сути о воспроизводстве в земных условиях того таинственного вещества, которое, по смелым гипотезам астрофизиков, в какой-то форме существует в бесконечных глубинах вселенной, - вещества, концентрирующего энергию, неведомого пока людям материала только еще рождающихся звезд. Стогов забыл о сне и отучил от сна товарищей, рождались все новые рецепты самых причудливых сочетаний металлов и различных сортов пластических масс, но результаты оставались прежними: ра диоактивность в бетонном домике продолжала нарастать. И тогда в спорах с друзьями возникла мысль, вначале поразившая Стогова своей depgnqr|~ и вместе с тем простотой. Химик Волович посоветовал использовать для получения нового сорта пластмассы продукты радиоактивного распада - золу реакторов - все то, что до сих пор с величайшими предосторожностями уничто жалось... - Будем, Михаил Павлович, по известному принципу клин клином вышибать. Эти добавки должны в корне изменить структуру наших сверхбольших молекул, - настаивал Волович. Стояло безветренное январское утро. Клочья морозного тумана влажными хлопьями висели на ветвях деревьев, на мачтах и стрелах кранов. В это утро все участники исследовательской группы Стогова раньше обычного собрались у центрального пульта. Стогов нервно ходил возле приборной доски. Игорь и Волович разговаривали о новостях хоккейного сезона. Бурцев углубился в газету, Карлов чер тил по чуть запотевшему оконному стеклу замысловатые узоры. Все старались не говорить, даже не думать о том главном, что привело их сюда раньше обычного, что то и дело покалывало в сердце: "Не ужели и сегодня?.." Скрип двери заставил вздрогнуть всех, кто был в этот час в комнате. На пороге стоял начальник химико-металлургического завода Фокин. - Михаил Павлович, - обратился он к Стогову, - биозащитный конус из материала 25-5-22-14 доставлен на транспортную площадку. - Благодарю, - коротко отозвался Стогов и резким щелчком включил телевизофон. Широкий настенный экран засветился неярким голубоватым светом. Затем появилось изображение ажурной конструкции крана. В его когтистых лапах чуть покачивался прозрачный конусообразный колпак. Вот цепкие руки робота подхватили колпак и металлический носильщик скрылся в узкой щели, ведущей в бетонное убежище реактора. Бетонная дверца в ту же секунду захлопнулась. Теперь на экране открылся ощетинившийся урановыми стержнями кратер реактора. Еще мгновение, и робот опустил на атомный котел биозащитный конус. Все внимание наблюдателей было сосредоточено на приборах, сообщающих о показаниях радиометрров, установленных в зале реактора. Стрелка на светящейся шкале застыла на жирной красной черте, свидетельствуя, что радиоактивность в помещении достигла десятков тысяч рентген. Всякий, кто вступил бы в эту радиоактивную ловушку, был бы в считанные доли секунды поражен невидимым беспощадным врагом. В таком крайнем положении стрелка радиометра находилась уже много недель. Так прошел час, люди не спускали глаз со светящегося зловеще красным огнем диска. Стогов продолжал хмуро мерить по диагонали просторный зал. Тревожные думы теснились в эти минуты в мозгу Михаила Павловича. "Если и сегодня неудача, то... то, следовательно, нет пока сил одолеть этого страшного врага. Потрачены месяцы упорного труда сотен людей в решение этой проблемы. И если вновь неудача, то... придется начинать все сначала - слишком велика цель. Отступать нельзя. Чуть повеселев от этой мысли, Стогов, проходя мимо прибора, бросил мимолетный взгляд на шкалу и точно оцепенел. Тотчас же, словно спеша опровергнуть сомнения профессора, в зале зазвучали возгласы: - Смотрите, смотрите, товарищи! - Двинулась! Честное слово, двинулась! Зловеще неподвижная в течение многих недель стрелка прибора и в самом деле двигалась. Вначале она робко качнулась, задрожала, будто не решаясь сдвинуться с места, и вдруг, решившись, резким скачком скатилась сразу на два деления вниз. Это значило, что радиоактивность в помещении уменьшилась на несколько тысяч рентген. Все еще боясь поверить в успех, Стогов, с трудом сохраняя спокойствие в этом, казалось, переполненном ликующими возгласами зале, сдержанно попросил, обращаясь к Воловичу: - Будьте любезны, Петр Сергеевич, уточните, не прекратилась ли в реакторе цепная реакция. Волович поспешил выполнить его просьбу, все притихли в ожидании. Наконец, прозвучал ответ Воловича. Химик не скрывал своего торжества. - Электрическая мощность реактора на выходе, как и в день запуска, - десять тысяч киловатт. Это начало победы, Михаил Павлович! Точно приветствуя своих создателей, биозащитный колпак начал мерцать слабым желтоватым светом. Прогноз Стогова оправдывался сверхаккумулятор радиации существовал. Это было начало крупнейшего научно-технического успеха. Биозащитный конус из пластической массы, важнейшим компонентом которой стали продукты радиоактивного распада, не только пресекал доступ излучению из реактора, но и поглощал имеющиеся в помещении радиоактивные частицы. Теперь уже наблюдатели не замечали часов. Бледный январский день за окнами сменился ранними зимними сумерками, наступила ночь. Но наблюдател и не покидали своего поста. Час за часом все ниже откатывалась от критической черты стрелка прибора. Наступил наконец момент, когда, в последний раз вздрогнув, она застыла на нуле. У пульта остались только Михаил Павлович и Игорь Стоговы. Оба молчали, переполненные впечатлениями этого незабываемого дня. Да и какими словами могли они выразить свои чувства. Там, в двух тысячах метрах от этого ярко освещенного зала, в бетонном кубе, еще сутки назад убийственно опасном для всего живого, сейчас пылал вечный огонь в ставшем отныне совершенно безопасном реакторе. Люди вступили в единоборство с вопиющей несправедливостью природы. И вновь, уже в который раз в истории земли, люди вышли победителями в этом единоборстве. Наступило утро, озаренное неярким светом холодного январского солнца. Стрелка на шкале по-прежнему стояла на нулевом делении. Стогов решительно направился к телевизофону, продиктовал в микрофон электронному телефонисту номер московской квартиры академика Булавина. Увидев на экране могучую фигуру Виктора Васильевича, Стогов радостно заговорил: - Виктор Васильевич, официально докладываю вам, что нашей группе удалось получить вариант антиизлучателя, который является одновременно и поглотителем радиоактивных частиц. Все лабораторные данные немедленно направляю вам. Многое еще надлежит уточнить, но успех в борьбе с излучением несомненен. - Обнимаю вас и всех товарищей, горжусь вами, друзья!
– донесся усиленный динамиками голос академика.

Глава четвертая

ПИК ВЕЛИКОЙ МЕЧТЫ

Отъярились, отбушевали над Кряжем Подлунным январские метели, отзвенели снеговые апрельские ручьи, и вновь синело над лесистыми горами безоблачное майское небо. Тихим утром, насквозь пронизанным золотом разлитых в воздухе солнечных лучей и напоенным ароматом весенней тайги, на бетонном поле аэропорта в Обручевске стояли готовые к отлету два тяжелых вертолета. На проводы новой экспедиции Стогова из Москвы прибыли академик Булавин, а из Крутогорска - секретарь обкома партии Брянцев. Как и всегда перед дальней и трудной дорогой, разговор не jkehkq. Собеседники обменивались короткими, совсем не относящимися к делу фразами. - Жаркий май выдался в этом году, - нарушил молчание Брянцев, печет, как в Крыму. - А скоро здесь и будет настоящий Крым, - оживился Булавин, вот только моря нет. Но мы что-нибудь и насчет моря придумаем. Брянцев охотно поддержал шутку: - Чувствую, чувствую, Виктор Васильевич. Я уж и то думаю, не предложить ли строителям загодя начать в Крутогорске сооружение морского порта. - Порт, не порт, - заговорил Стогов, - а пляж морской заказывайте на берегу реки. Скоро мы здешний климат вот куда зажмем, - он энергично стиснул маленький крепкий кулак, - а потом и на всей Сибири, на всей земле покончим с этой извечной анархией погоды. Вот, смотрите, какой плацдарм создали для штурма неба, Стогов широким жестом обвел вокруг себя... Аэропорт был расположен на взгорье, с которого открывалась широкая панорама Обручевска. Зима не прошла даром для строителей города науки - города крылатой человеческой мечты. Глубже врезался в тайгу отвоеванный у векового леса участок, ширилась стройка. Там, где еще осенью, в прошлый свой приезд сюда, Булавин видел строительные площадки, ныне играли в солнечных лучах цветными пластмассовыми стенами уже законченные институтские здания, которыми сейчас завладели монтажники, а среди поредевших, попятившихся от городского центра деревьев уже маячили крановые стрелы, и упрямые бульдозеры, сердито урча, крушили новых лесных великанов, врезаясь широкими просеками все глубже в тайгу. Считанные минуты оставались до вылета экспедиции. Стогов, его спутники и провожающие двинулись к вертолетам. Положив на плечо Михаилу Павловичу свою широкую сильную руку, Булавин чуть придержал Стогова и доверительно сказал: - Михаил Павлович, вы там слишком-то не рискуйте. Все же условия совершенно неизвестные. В конце концов, бог с ним, с Незримым; экспедицией, людьми, вами рисковать нельзя. Стогов с чувством сжал руку товарища, но возразил: - За заботу спасибо, Виктор Васильевич, но неудачи быть не может. Да и риска я, признаться, не вижу особого. Сейчас не прошлый год, оснащение иное. Оснащение действительно было иным. Всего лишь пять месяцев прошло с того памятного январского дня, когда пятеро ученых первой действующей в Обручевске лаборатории с волнением следили за застывшей на нулевом делении стрелкой радиометра. За эти месяцы антиизлучатель совершил триумфальное шествие по институтам ядерной физики и предприятиям ядерной промышленности всех стран земного шара. Стремясь избавить человечество от опасности, порожденной все возрастающей радиацией, Советское правительство довело до сведения мировой научной общественности рецепт антиизлучателя. Имя Стогова в эти дни стало одним из самых популярных на земле. Не было дня, когда бы в Обручевск, благодаря этому открытию также завоевавшему мировую известность, не приходили письма, написанные на всех языках земли. В них были слова горячей признательности советскому ученому, избавившему человечество от грозной и все усиливавшейся опасности. Открытое группой профессора Стогова вещество, прозрачное, весом втрое легче воды, обладающее прекрасной электропроводностью и, как показали опыты, способное поглощать излучения любой силы, сохраняя при этом свою структуру в течение столетия, получило в честь его создателя имя - стогнин. Свою внезапную шумную славу Стогов воспринимал с присущим всем скромным людям удивлением, досадливо отмахивался от многочисленных корреспондентов и кино- и телеоператоров, а если и вступал в aeqed{ с журналистами - всегда старался подчеркнуть решающую роль своих помощников в открытии и как можно меньше сказать о себе. Во всех публичных выступлениях Михаил Павлович обязательно старался напомнить, что с открытием стогнина проблема борьбы с радиацией решена еще далеко не полностью, что необходимо преодолеть серьезные трудности для налаживания промышленного производства антиизлучателя. Именно это - технология широкого и, главное, дешевого производства стогнина - и составляло сейчас главную заботу Михаила Павловича. Игорь частенько подшучивал над отцом, убеждая его, что совсем не узнает того занятого сугубо теоретическими вопросами ученого, который, как выражался младший Стогов, бесследно исчез где-то на пути между Москвой и Крутогорском. И в этой шутке была доля истины. Стогов не мог не признаться себе, что никогда еще не жил такой полной, содержательной и беспокойной жизнью, как в эти годы. Приходилось заново постигать множество необходимых и совсем не простых вещей. Теперь Стогову были известны не только траектории движения антипротонов в ускорителе, но и стоимость кубометра зем ляных работ и квадратного метра пластмассовой стены. Теперь нужно было самому вникать во все подробности проекта, устранять многочисленные недоразумения, настаивать, спорить. И все это быстро, напористо, решительно. Дни Михаила Павловича были заполнены до предела Утрами кабинет Стогова, размещавшийся у самого шпиля башни главного корпуса, напоминал конторку прораба на строительном участке. В это время директор института выслушивал доклады инженеров о ходе сооружения многочисленных объектов, объединенных получившим ныне мировую известность именем - Сибирский комплексный научно-исследо вательский институт ядерных проблем. Едва кабинет покидали строители, как помещение заполняли многочисленные сотрудники института, делились своими планами, просили совета в проведении опытов. У Стогова теперь появилось много забот, но лучшими часами дня были те, что он проводил в цехах первого в мире опытного завода по производству стогнина. Михаил Павлович молодел возле этих обдающих жаром, сверкающих никелем автоклавов и тяжко надсадно ухающих прессов. С волнением и радостью следил он за тем, как, покачиваясь в лапах кранов, двигались по направлению к складу прозрачные, напоминающие стекло, листы готового стогнина. Это значило, что еще одна непреодолимая стена поднимется на пути невидимого коварного врага. Производство стогнина еще только осваивалось, а применение нового материала все ширилось. Он открыл новую эпоху атомного века земли. С появлением стогнина атомный двигатель стал поистине уни версальным. Из-за бетонной брони атомных электростанций и кораблей, сразу утративший свою опасность для окружающих, реактор в защитном чехле из стогнина уверенно шагнул на самолеты, автомоби ли, мотоциклы, энергия расщепляющихся ядер зажгла лампочки вечных карманных фонариков, привела в действие механизмы сверхточных вечных часов. Атомный век все более властно заявлял о себе, меняя труд, быт, привычные представления людей. Случилось так, что открытие стогнина стало началом все нарастающей волны новых замечательных открытий. Известный советский физик профессор Клюев, работавший в области электроники и оптики, создал схему телевизионно-радарной гамма-лучевой установки - подлинного "всевидящего глаза", как назвали ее в народе. Для установки Клюева не было непроницаемой среды. Она способна была видеть через стены любой толщины, в полной мгле, в тумане... В эти же дни пришло известие об открытии профессором Карцевым биогена - сильнейшего стимулятора жизненных сил в человеческом организме, практически менявшего методы лечения сложнейших заболеваний. Радостные вести доносились и из таинственных глубин Космоса. Руководитель второй Лунной экспедиции профессор Вахрушев сообщал об успешном ходе геологических исследований поверхности Луны об открытии на седьмом континенте, как стали с недавнего времени называть Луну, неведомых земле минералов. А вскоре мир был поражен сообщениями об успешной высадке советских космонавтов на Марс и на Венеру. Это был период величайшей в истории нашей планеты научнотехнической революции, удивительное время, когда, озаренная светом человеческой мысли, все дальше отступала мгла непознанного, и люди, освобожденные от угрозы войны и смерти, обретали все новые средства закрепления и расширения своего господства над природой. Михаил Павлович Стогов был счастлив, что во главе этого беспримерного по размаху рывка человечества к вершинам знания, могущества, изобилия идет его страна, проторившая людям пути в коммунизм и завершающая построение коммунистического общества. Но мало гордиться своею принадлежностью к семье искателей и пионеров в науке, нужно и самому вносить свой вклад в это неодолимое движение вперед. Таким вкладом во всенародный штурм тайн природы Стогов считал разгадку секретов пика Незримого. С этой мыслью и поднялся Стогов в кабину "воздушного тарантаса", как стали в шутку называть вертолет. И вновь раскрывался внизу узорчатый ковер весенней тайги, прятались в прозрачной сизоватой дымке причудливые вершины Кряжа Подлунного. Вскоре впереди открылось плотное белесое пятно непроби ваемого тумана над Незримым. Непокорный пик не желал приоткрыть даже краешек завесы над своим лицом. Все в кабине было, как и в первый раз. Перекатывая губами неизменную трубочку, склонился над навигационными приборами молчаливый Лазарев. Игорь Стогов не спускал глаз с радиометров. Новый геолог Лукичев, сменивший погибшего Рубичева, чтобы скоротать время, в сотый раз принимался осматривать свой рюкзак. Гидрогеолог Щукин, водолазы Рокотов и Беспалов, пышущие здоровьем люди, негромко толковали о своих подводных делах. Сам Михаил Павлович молча сидел рядом с пилотом. Прошло уже больше полугода после гибели Рубичева, но не утихла, не притупилась в сердце Стогова боль утраты друга. И сейчас, накануне новых трудных испытаний, Стогов не мог не думать о безвременно ушедшем из жизни товарище. - Входим в полосу тумана, - негромко, но так, что его услышали все находившиеся на борту вертолета, возвестил Лазарев. И почти тотчас же раздался встревоженный, как и в первый раз, возглас Игоря Стогова: - Внимание, товарищи, радиация! - Надеть скафандры! Включить прибор Клюева!
– коротко скомандовал профессор. Через минуту участников экспедиции трудно было узнать. Люди, до этого одетые в легкие костюмы различных цветов, теперь стали удивительно похожи друг на друга. Их тела были облачены в гибкие и эластичные скафандры, сделанные из особо плотной и прочной искусственной ткани - мезонита, пропитанного жид ким стогнином. Сквозь смотровые отверстия прозрачных шлемов тускло просвечивали лица. Взоры всех, находившихся в эти минуты на борту вертолета, были прикованы к экрану "всевидящего глаза". Заполняя весь экран, клубилась дымчатая пелена тумана. Так прошло несколько минут. Постепенно туманное месиво начало редеть, как бы расступаться, и вот, вначале смутно, точно через запотевшее qrejkn, а потом все явственнее, отчетливее стала проступать столетиями скрытая от взора людей вершина Незримого. На экране открылось плоское красноватое каменистое поле, совершенно лишенное растительности. Во всех направлениях вершину бороздили трещины и впадины, заполненные кое-где водой. В самом центре площадки виднелась чашеобразная впадина, из которой, как из кастрюли с кипящей водой, вырывались густые клубы пара. Не спуская глаз с изображения на экране. Стогов быстро достал из планшета копию единственной фотографии Незримого, сделанной полярным летчиком Гвоздиловым еще до войны. Взглянув на снимок, Стогов молча поставил его рядом с экраном, на котором все отчетливее становилась бурая каменная площадка между двумя впадинами. Лазарев решил приземлить на ней свой вертолет. Положившись на опыт и мастерство летчика, Стогов, указывая на снимок, произнес: - Не прошло и тридцати лет, товарищи, а ведь это же совсем другая вершина. Действительно, там, где на снимке Гвоздилова простиралась монолитная каменистая поверхность, теперь зияли впадины и трещины, раздалось вширь, врезалось узкими заливчиками в берега озеро Кипя щее. Казалось, что в эти годы где-то в недрах Незримого и впрямь проснулся спящий богатырь и зашевелился, заворочался, разрывая ставший тесным каменный панцирь. Вот и пошли по нему трещины и вмя тины. Но это была легенда, красивая сказка, и не она влекла Стогова и его спутников. Слишком резким был контраст в облике Незримого на довоенном снимке и тем, что открылось сейчас на экране "все видящего глаза", чтобы не сделать единственно возможный вывод: изменение рельефа вершины произошло под влиянием сил, более могущественных, чем обычное выветривание. Им, первым людям, вступающим на вершину Незримого, предстояло постичь характер этих сил и подчинить их своей воле. Слегка покачнувшись, вертолет с участниками экспедиции приземлился в центре довольно обширной площадки между озером Кипящим и безымянной впадиной, заполненной такой же клубящейся паром водой. Рядом приземлился второй вертолет с оборудованием экспедиции. Первым человеком, ступившим на неприветливую вершину Незримого, был Михаил Павлович Стогов. Давящая водянистая мгла непроницаемого тумана сразу же навалилась на людей, едва они вышли из вертолета. На расстоянии вытянутой руки уже ничего невозможно было различить. Не помогали даже яркие фонари, укрепленные на верхушках шлемов и на груди скафандров, бессильными оказались и установленные на вертолетах прожекторы. В слепящей мгле тумана они едва мерцали чуть различимыми бледно-желтыми пятнами. Одолеть эту ослепляющую давящую мглу оказался способным лишь "всевидящий глаз" Клюева. С какой благодарностью вспоминал в эти минуты Стогов о людях, до мелочей продумавших оснащение экспеди ции, о тех, кто сконструировал и создал все эти прекрасные скафандры, палатки, измерительную и осветительную аппаратуру, все для того, чтобы обеспечить успех в нелегком походе разведчиков Незримого. Как пригодилось сейчас все, что было сделано для успеха экспедиции на заводах Крутогорска и других городов страны. Каждый скафандр был снабжен индивидуальным прибором Клюева, и люди на выдвижном экранчике видели все, что происходило вокруг. Миниатюрные радиопередатчики и радиоприемники на полупроводниках обеспечивали участникам экспедиции надежную связь на любое расстояние. Можно было, находясь на Незримом, не только беспрепят ственно разговаривать друг с другом, но и поговорить с семьей, оставшейся в Крутогорске, или с приятелем, отдыхающим на побережье Wepmncn моря. Включив "всевидящий глаз", Игорь с интересом осматривал непривычный, нигде на земле не встречавшийся пейзаж. "Точно на Луну попали", - подумал младший Стогов, в эту секунду в наушниках зазвучал необычно торжественный и звонкий голос отца: - Товарищи! Друзья мои! Мы вступили на вершину Незримого, на карте нашей земли будет стерто еще одно белое пятно. Труден был путь человека на эту вершину. Во имя разгадки тайны Незримого за долго до наших дней отдали свои жизни геологи группы Саврасова, летчик Гвоздилов, Незримый отнял жизнь у нашего друга Василия Михайловича Рубичева. - Друзья мои!
– голос Стогова сорвался, дрогнул.
– Мы не можем сейчас обнажить головы над прахом погибших наших товарищей. Они погибли во имя нашего торжества, во имя осуществления своей прекрасной мечты. Почтим же их память традиционным солдатским салютом. Предлагаю обнажить оружие. Тускло блеснули в руках людей вороненые стволы пистолетов. - Огонь!
– скомандовал Стогов. Три пистолетных залпа взметнули вековую тишину над вершиной и затихли в туманном месиве, даже не пробудив эха. А в наушниках вновь звучал голос Стогова: - И пусть никогда больше не будет на картах слов "пик Незримый", нет больше Незримого, пусть отныне самая высокая точка Кряжа Подлунного именуется пиком Великой Мечты! В наушниках прозвучало громкое "ура". Так пик обрел новое прекрасное имя. Отлично ориентируясь с помощью "всевидящего глаза" в непроглядной мгле тумана, участники экспедиции, экономя каждую минуту, быстро выгрузили оборудование. Вскоре на широкой косе, врезавшейся в озеро Кипящее, появились жилые палатки, покрытые прозрачной пленочкой из стогнина. В таких же стогниновых чехлах было укрыто оборудование. Уже в первые минуты пребывания на вершине люди почувствовали, что воздух вокруг точно раскален. От изнуряющего зноя едва спасали даже установки искусственного климата, которыми были снабжены скафандры. К полудню температура поднялась до семидесяти градусов. Клубы густого пара из водоемов смешивались с хлопьями тумана, воздух даже через кондиционеры шлемов стал жарким, влажным, тяжелым. Казалось, что находишься в парной бане или в оранжерее с повышенной влажностью. Для дыхания пришлось подключить к кондиционерам кислородные баллоны. Стогов с интересом присматривался к товарищам. Их лица за пластмассовыми щитками скафандров осунулись, посуровели. Уж слишком непривычной, какой-то неземной была эта давящая влажная жара, неподвластное свету месиво тумана, нерушимая и в то же время зловещая, точно предгрозовая тишина. Умолкли в наушниках веселые шутки, то и дело раздававшиеся в первые минуты. Люди работали молча, стиснув зубы, все чаще вскидывали глаза на часы, укрепленные в верхней части смотровых стекол. Стогов чувствовал: нужно дать товарищам отдых. Наконец, утомленные напряженной работой и продолжительным пребыванием в скафандрах, исследователи собрались в палатке, снабженной герметически закрывающимся, непроницаемым для излучения тамбуром и установкой искусственного климата. С огромным наслаждением люди снимали с себя шлемы, подставляли разгоряченные лица под освежающие струи мощных вентиляторов. За тонкими стенами палатки остались тропическая жара и неподвижная, непроницаемая пелена вечного тумана. А здесь, в хрупком на вид стогниновом домике, совсем по домашнему горели лампы дневного света, кондиционеры нагнетали прохладный, привычный, тоже домашний воздух в электрокофейнике аппетитно ask|j`k закипающий кофе, суровый с виду, молчаливый Лазарев неожиданно для всех обнаружил рвение к кулинарному искусству и сейчас не отходил от элекродуховки, обещая поразить всех каким то необыкновенным пирогом собственного рецепта. Словом складывался нехитрый быт, такой знакомый каждому геологу, охотнику или иному любителю скитаний и дальних походов. И хотя не было обязательного для кочевого быта жаркого костра, люди, сидевшие вокруг раздвижного пластмассового стола, чувствовали себя именно такими скитальцами по земным далям, и разговор шел неторопливый, обстоятельный, типично "костровый" разговор. Общим вниманием завладел водолаз Беспалов, средних лет черноволосый мужчина, такой могучий и широкий в кости, что казалось необъяснимым чудом, как держится на нем, не расползается по швам щегольски обтянувший его морской китель. Беспалов рассказывал о закончившихся недавно первых обследованиях подводного хребта Ломоносова, открытого советскими полярниками еще в начале пятидесятых годов. Эти обследования вызвали широкий интерес мировой научной общественности, и сейчас разведчики с удовольствием слушали очевидца и участника памятных всем событий. - Ты, Кузьма, все на холод жаловался, - пошутил Рокотов, когда Беспалов закончил свой рассказ.
– А завтра окунешься в Кипящее, согреешься, все арктические простуды, как рукой снимет. - Что ж, Кипящее, так Кипящее, - усмехнулся Беспалов, - наше дело подводное, была бы вода, а скафандр будет. - Да, завтра Кипящее, - задумчиво заговорил Стогов, - и сдается мне, что далеко ведут дороги от этого озера. И Стогов заговорил о том, что все три года пребывания в Сибири влекло и манило его к себе, волновало воображение и вдохновляло на упорную, кропотливую работу по подготовке этой экспедиции. Часами не выходя из лаборатории, где рождался стогнин возглавляя гигантские работы по созданию города науки, Стогов ни на один день не забывал о тайне пика Незримого. Поиски разгадки этой тайны вели беспокойного профессора в геологические архивы и в библиотеки, в минералогические музеи и, что было уже совсем неожиданно, к историкам, этнографам и даже фольклористам. Еще до первого неудачного полета Стогов собрал довольно многочисленные, но очень противоречивые и порой фантастичные сведения о таинственном пике. Коренные народности, населявшие в древности этот район, видели в Незримом проявление враждебных человеку сверхъестественных сил и молениями и жертвами пытались умилостивить таинственную, не виденную никем гору. Особенно страшили здешних старожилов доносившиеся время от времени с покры той белесой завесой вершины Незримого громовые раскаты и видимые издалека вспышки ослепительного пламени, от которых зловеще багровела пелена неподвижного тумана. В древности этот гром, слышавшийся иной раз даже зимой, жители этих мест воспринимали как голос злых духов; позднее, пытаясь объяснить эту загадку природы, отдельные ученые считали, что Незримый - это действующий вулкан несколько особого рода. Но так как никаких других признаков вулканической деятельности Незримого, кроме грома и пламени, не было, "вулканическая гипотеза" оказалась недолговечной. Были и еще попытки объяснить тайну Незримого, но все они за неимением фактов оказывались беспочвенными. В последние годы, в связи с успехами геофизики, были даны новые объяснения загадки пика. Геологи установили, что Кряж Подлунный является хранилищем руд расщепляющихся ядерных элементов. Наличием большого количества радиоактивных материалов объяснялся и причудливый рельеф Кряжа Подлунного, и неравномерность p`qrhrek|mncn покрова. Наблюдение за изменениями радиации в моменты вспышек и громовых раскатов на Незримом навело ученых на мысль, что необычный облик таинственного пика является результатом постоянного и длительного влияния ограниченных в действии самой природой могучих ядерных сил. Впервые эта гипотеза была выдвинута Василием Михайловичем Рубичевым. После тщательной проверки имевшихся фактов и длительных наблюдений горячим сторонником этой гипотезы стал и Михаил Павлович Стогов. - И вот теперь, друзья мои, - закончил свои пояснения профессор, - нам, первым людям, ступившим на вершину пика Великой Мечты, как мы его окрестили, предстоит разгадать характер и могущество этих сил и поискать средства подчинения их человеку. И я очень верю, что эти силы ускорят нам и процесс создания Земного Солнца. ...Рассвета на вершине не было, как не было ни ночи, ни жаркого полдня, ни ласковых сумерек. Неподвластная солнцу, непробиваемая светом мгла висела над растрескавшейся каменистой кручей, одуряющий зной опалял тело, и лишь незначительные колебания температуры свидетельствовали о смене времени суток. Никому не спалось в ту первую ночь пребывания на вершине. И хотя в стогниновой палатке царила тишина, негромкое покашливание, светлячки негаснущих папирос в темноте показывали, что люди не спят, нетерпеливо и тревожно ожидая утра. Отлично понимавший настроение товарищей, Игорь, тоже не смыкавший глаз, тихонько шепнул лежавшему рядом Михаилу Павловичу: - Может быть, объявишь подъем, отец? Люди все равно не спят. Время суток здесь не имеет значения, а ночью все-таки зной меньше. - Пожалуй, ты прав, Игорек, - так же негромко отозвался Стогов.
– Здесь, видимо, удобнее вести работу ночью. Михаил Павлович еще несколько минут подумал, потом решительно поднялся, включил свет. Сразу же, точно сговорившись, подняли головы с подушек все участники экспедиции. - Товарищи!
– заговорил Стогов.
– Кажется, никто не спит. Есть такая мысль: начать работу сейчас, а днем, когда станет жарче, отдохнем. Через десять минут в палатке никого не было. Игорь, геолог Лукичев и вызвавшиеся помочь им пилоты вертолетов Лазарев и Максимов ушли на северный участок вершины за образцами горных пород. Гидрогеолог Щукин, водолазы Беспалов и Рокотов опустились на дно озера Кипящего. Сам Михаил Павлович занялся радиометрическими исследованиями различных точек вершины. Непривычная тишина стояла вокруг, не нарушали ее ни шелест листвы, ни птичье пение. Даже шума ветра не слышно было на укутанной в покрывало тумана вершине. Стогов неторопливо двигался вперед. Перед собой он подталкивал легкую тележку, на которой были установлены радиометры различного назначения. Одни определяли радиацию окружающего воздуха, другие, заключенные в чехлы из стогнина, двигались по каменистой почве, сигнализируя лишь о том, что было скрыто в толщах коварного пика. Без приключений и происшествий прошел первый день, точнее первая ночь работы экспедиции. Зато первое же знакомство с образцами горных пород, с составом воды Кипящего и пробами донных грунтов принесло немало сюрпризов. Лукичев и Щукин даже усомнились в точности показаний приборов. Стогов не скрывал ликования. - Как вы знаете, друзья мои, - говорил профессор - реакции синтеза ядер легких элементов или термоядерные реакции, которые протекают в недрах Солнца и других звездных миров - это процесс слияния, соединения ядер водорода в ядра более тяжелого по `rnlmnls весу гелия. Процесс этот возможен лишь при температурах, измеряемых сотнями миллионов градусов, и давлениях в миллионы атмосфер. При этих условиях синтез ядер водорода становится непрерывным, самоподдерживающимся, то есть идет цепная реакция синтеза. При этом выделяется колоссальное количество тепла. Это тепло и поддерживает не иссякающее пламя нашего Солнца. Но во взаимодействие вступают не все ядра водорода, а лишь ядра его тяжелого изотопа - дейтерия - водорода с атомным весом два. Ядра дейтерия довольно распространены на земле. На каждые шесть тысяч ядер обычной воды приходится одно ядро дейтерия. А проба воды озера Кипящего по самым предварительным подсчетам показывает, что здесь это соотношение уже не шесть тысяч к одному, а шесть тысяч к ста. Таким образом, Кипящее - это практически неиссякаемый источник энергетики нового типа энергетики Земных Солнц. Радовали и находки геологов. Даже самые предварительные подсчеты показывали, что пик Великой Мечты может на многие столетия вперед обеспечить потребности всего человечества в новом энергетическом сырье... Так, в трудах и заботах, в мечтах и планах, прошли семь дней пребывания экспедиции на вершине. Люди утомились от почти непрерывного пребывания в скафандрах, от постоянной одуряющей жары, откровенно затосковали о чистом и глубоком небе, о солнечном свете. Работы близились к концу, казалось, что чудесный пик уже раскрыл перед исследователями все свои секреты. Однако последний день внес неожиданные изменения во все планы Стогова и его товарищей. В тот день гидрогеолог Щукин вернулся на базу позднее обычного. Он брал пробы воды из глубоких, недавно образовавшихся впадин к северо-востоку от озера Кипящего. Щукин и его неразлучные спутники Беспалов и Рокотов погружались на дно впадин, брали образцы грунта, пробы воды. Когда завершалось знакомство с одним из наиболее глубоких озерков, и подводники уже готовились выйти на бе рег, вода в озере забурлила, вспенилась, точно внезапно закипела. В ту же секунду дрогнули, закачались, каменные глыбы на берегу, вслед за этим откуда-то из-за камней, подобно тысячам ракет, взвилось ввысь и вонзилось в туманное месиво ослепительное, белосинее пламя, тотчас же прокатился гулкий удар, будя в камнях глухое, протяжное эхо. Подводники инстинктивно вновь погрузились в глубину озерка, в наушниках воцарилась тишина. Прошло с полчаса, когда разведчики решились, наконец, выйти на поверхность. Вновь ожили наушники, в них звучал полный тревоги голос Стогова. - Вадим Васильевич! Вадим Васильевич!
– окликал профессор Щукина.
– Что у вас случилось? Почему вы молчите? Где вы находитесь? Мы видели в вашем секторе яркую вспышку и слышали взрыв. Вадим Васильевич, мы ждем вашего сообщения! Щукин коротко рассказал Стогову обо всем, случившемся с подводниками, и предложил водолазам выходить на берег. Когда чудом уцелевшие исследователи подводных глубин ступили на каменистый берег, они не узнали тех мест, которые видели всего лишь несколько минут назад. Точно страшный ураган пронесся над берегом, гигантские каменистые глыбы были сдвинуты с места, перевернуты, а некоторые даже далеко отброшены от воды. Но больше всего удивило Щукина то, что там, где еще несколько минут назад было совершенно сухо, из широкой трещины, образованной взрывом в каменном панцире, на несколько метров вверх бил мощный фонтан грязно-желтой воды. Щукин наполнил пробирку этой водой и вместе со своими товарищами поспешил на базу. Радостной и шумной была встреча подводников с остальными sw`qrmhj`lh экспедиции. Даже всегда сдержанный суховатый Лазарев горячо обнял возвратившихся товарищей. Не скрывал своей искренней радости и Стогов. Когда оживление в палатке несколько улеглось, Щукин подал Стогову пробирку и пояснил: - Эта жидкость, - посланница таинственных глубин Незримого. Мне кажется, что следует провести анализ. Это был удивительный день. Начавшись столь тревожно, он завершился радостным для всех сюрпризом. Едва закончив анализ, Стогов восторженно выкрикнул: - Да это же, товарищи, сверхтяжелая вода - тритий - водород с атомным весом, три. До сих пор тритий на земле получали только искусственно. Необходимо завтра же закупорить этот фонтан, обсле довать все оставшиеся еще необследованными водоемы на вершине. Видимо, мы найдем и другие источники трития. Тритий - это поистине бесценный дар нашего пика людям. Слова профессора прервал голос далекого радиста из Крутогорска: - Пик Великой Мечты! Пик Великой Мечты? Профессор Стогов! Вас вызывает штаб по руководству экспедицией. Михаил Павлович шагнул к микрофону; - Стогов слушает. - Здравствуйте, Михаил Павлович, - донесся сквозь частые потрескивания в приемнике голос Булавина.
– Какие у вас новости, все ли в порядке? Стогов доложил академику о ходе работ, о радостном открытии крупных запасов трития. - Поздравляю всех товарищей, - в голосе Булавина звучала нескрываемая радость.
– Вы сделали важнейший шаг для ускорения создания термоядерной энергетики. Трудно переоценить значение вашего открытия. Булавин сделал паузу, а когда заговорил вновь, в голосе его послышались металлические нотки: - Предлагаю вам, товарищи, немедленно свернуть работы экспедиции и возвращаться в Крутогорск. По данным метеорологов, завтра в районе пика ожидаются длительные грозы и бури. Во избежание риска штаб экспедиции предлагает вам, немедленно покинуть, вершину. Едва Булавин умолк, в палатке воцарилось тягостное молчание. Люди притихли, насупились. Нелегкую задачу предстояло им решить в эту минуту. Бури и грозы несут с собой немало коварных случай ностей даже в населенных, хорошо обжитых местах, а им предстояло встретить удар стихии на вершине пика, где каждый шаг, даже в нормальных условиях, был сопряжен с риском, каждый камень таил неожиданную опасность. Какие опасности и невзгоды могут подстерегать их здесь завтра, когда разбушуется непогода?.. Но в то же время все они, участники этой, как называли ее в газетах, "первой на земле экспедиции в межпланетных условиях", чувствовали и понимали, что ценою огромных усилий множества людей пока сделаны лишь первые шаги в раскрытии сокровенных тайн пика Великой Мечты. Так могли ли они сейчас отказаться от дальнейших исканий, сдаться, отступить, чтобы потом вновь и вновь терпеливо ждать благоприятного стечения обстоятельств, снова повторять уже пройденный путь... Стогов оглядел товарищей, они сидели задумчивые, строгие, но ни на одном лице не увидел профессор и тени растерянности или испуга. Не задавая друзьям никаких вопросов, уверенный в том, что выражает общее мнение, Стогов негромко, но с подчеркнутой убежденностью заговорил, склоняясь к микрофону: - Виктор Васильевич! Вы слышите меня, Виктор Васильевич?.. Экспедиция решила остаться. Мы благодарим вас за предупреждение, примем меры, но разрешите нам остаться. Посудите сами, природа lhknqrhbn создает нам условия для редчайшего естественного эксперимента. Трудно даже предположить, как поведет себя пик в условиях грозы и бури, еще труднее гадать, какие новые тайны откроются нам при столь исключительных обстоятельствах. Мы не можем отказаться от этого, да и, право же, риск не столь велик... - Это очень ответственное решение, Михаил Павлович, - мягко увещевал голос Булавина.
– Продумайте, взвесьте все еще раз. Товарищ Брянцев тоже настаивает на возвращении, - Булавин этим аргументом явно хотел склонить спор в свою пользу. Стогов готовился было возразить, но его опередил водолаз Беспалов. Положив свою огромную ручищу на плечо профессора, подводник мягко, но решительно отстранил его от микрофона и, медленно роняя слова, сказал: - Перерешать, товарищ академик, не будем. Все согласны с товарищем Стоговым. Прав наш профессор: грех отказываться от такого опыта. Нам сама природа этот опыт ставит. Я, водолаз Кузьма Беспалов, парторг экспедиции. Все члены нашей группы - коммунисты. Мы просим вас передать в обком товарищу Брянцеву наше партийное решение: мы добровольно и сознательно остаемся на вершине... И вот замолк далекий голос Булавина, протрещал в приемнике последний разряд и в стогниновой палатке наступила тревожная тишина. Никто не проронил ни слова. Казалось, что ничего не изменилось в палатке. Так же мерно гудели мощные вентиляторы, булькал в кофейнике закипающий кофе, мерно отсчитывали секунды большие настенные часы. Но люди, так же как и четверть часа назад неподвижно сидевшие у стола, стали уже иными: строже, тверже стали лица, резче обозначились морщины около глаз. Каждый о своем думал в эти тревожные минуты: один вспоминал жену, другой посылал привет своим непоседливым ребятишкам, третий придирчиво взвешивал прожитые годы... По-разному и о разном думали эти люди, но не было в их мыслях сожаления и страха. По зову сердца пришли они на эту вершину, большая мечта привела их на этот затерянный на просторах земли остров неземных миров. И если даже завтра их ждала гибель, они не могли сойти с пути, выбранного на всю жизнь. Стогов с любовью глядел на своих товарищей. Ничто не выдавало охватившего их волнения, только чаще, чем обычно, тянулись они к портсигарам, да кое-кто, встав, начал размеренно ходить по палатке. "Как на фронте перед атакой", - подумал Стогов. Фронтовое воспоминание сменилось новой мыслью: "Но нельзя допустить, чтобы грусть и тревога овладели людьми", и старая фронтовая закалка подсказала правильное решение: "Надо действовать..." И Стогов первым прервал затянувшееся молчание: - Что же, друзья, перерешать не будем... Теперь думай, не думай, а бурю нам пережить надо. Пойдем готовиться... Слова Стогова точно сняли с людей давящую их тяжесть. Все задвигались, зашумели, все наперебой высказывали мнение, что и как надо сделать... Сделать надо было немало. Прежде всего толстыми капроновыми тросами привязали к каменным глыбам вертолеты, так же закрепили и палатку. Стогов отдал распоряжение завтра продолжать работы в намеченных районах, но действовать только попарно, не удаляясь друг от друга дальше, чем на двадцать метров. Геологам, работающим в районе вчерашнего взрыва, водолазам и гидрогеологу Щукину, кроме того, было предложено вести работы в поясных карабинах. Поясные карабины по настоянию товарищей вынуждены были надеть и Стоговы, остававшиеся на берегу озера Кипящего. На редкость мглистым даже для лишенной солнечного света вершины выдалось это утро. Точно еще гуще, непроницаемее стала пелена rsl`m`, давящий зной был разлит вокруг... Михаил Павлович и Игорь то и дело с тревогой посматривали вверх. Но пока все было спокойно. Время уже клонилось к полудню, когда в туманном месиве еще робко и беззвучно замерцали дальние желтоватые вспышки молний, частой скороговоркой пророкотал где-то вдалеке гром... И вновь все стихло. "А может быть, пронесет", впервые мелькнула у Стогова надежда... Но вот стрелки часов накрыли одна другую на цифре 12. И в то же мгновение, точно по заранее намеченному графику, откуда-то сверху пелену тумана прорезала ослепительная стрела молнии. И тотчас, казалось, все вокруг дрогнуло и закачалось от могучих раскатов грома. Все новые и новые вспышки молний, разгоняя вековую пелену тумана, озаряли вершину, раскаты грома сотрясали ее каменный панцирь. С каждой секундой воздух раскалялся все больше, Стогов даже через скафандр чувствовал его обжигающее прикосновение к телу, все труднее становилось дышать, легкие отказывались принимать почти лишенный кислорода перегретый пар. Михаил Павлович подключил кислородный баллон, в тот день они были вручены всем участникам экспедиции. Сразу стало легче, тело словно обрело новые силы. Стогов шагнул ближе к озеру и вдруг увидел, что вода в Кипящем забурлила, теперь оно было действительно кипящим. С громким шипением из озера вырывались клубы густого пара, вода клокотала, дыбилась, качалось, еще мгновение, и она вырвется из берегов, обжигающий поток хлынет на прибрежные камни. Но этого не произошло. Резкий порыв ветра рванул завесу тумана, разрезал, пробил ее; впервые за все время пребывания людей на вершине Стогов на секунду увидел над своей головой краешек неба. И хотя оно было низким, тяжелым, свинцово-черным, Михаил Павлович чуть не вскрикнул от радости и оглянулся, ища глазами следовавшего сзади сына. Как было условленно, Игорь двигался метрах в пятидесяти за отцом. Он приветливо помахал рукой Стогову, на сердце Михаила Павловича стало теплее: все-таки у него был хороший сын. Эта радостная мысль исчезла так же мгновенно, как и появилась. Вспышки молний вновь рассекли пелену туч, громовые раскаты сотрясли землю, и тотчас же сверху, сбоку и со всех сторон ворвались, захлестали, сплелись в сплошную сеть и закружились в неистовом танце дождевые струи. Точнее, дождь, ливень был где-то внизу, а здесь, на заоблачной вершине, бушевала лютая ледяная метель. Колючие, остроребрые льдинки - градины плясали и кружи лись, настигали друг друга, сталкивались в воздухе, рассыпались мелкой ледяной пылью, точно шрапнель, стучали о каменистый грунт. Неистово кружащуюся пелену града то и дело озаряли молнии, сотрясали непрерывные раскаты грома. Это непривычное сочетание июльской грозы и декабрьской метели было настолько неестественным и жутким, что Стогов невольно отпрянул назад и даже зажмурился, но тут же усмехнулся над своей секундной слабостью, открыл глаза и с благодарностью подумал о профессоре Клюеве. Его прибор действовал безотказно, а ведь в такой кромешной тьме да еще вдобавок в метель совершенно бессильным оказалось бы самое острое человеческое зрение. Но чудесный электронный глаз не боялся ни мглы, ни тумана, ни ледяной метели. Ориентируясь с помощью "всевидящего глаза", Михаил Павлович решил обойти вокруг озера Кипящего, понаблюдать за изменениями в его поведении. Пройдя по берегу метров двести, Михаил Павлович обратил внимание на странное явление. Ледяная крупа довольно толстым слоем устилала каменистый грунт. Местами крупа начала подтаивать и лежала темная, рыхлая, ноздреватая. Но встречались участки, на которые градины словно не попадали, эти участки алели красноватыми nqrpnbj`lh среди бугристого ледяного покрова. Приглядевшись внимательнее, Стогов увидел, что ледяная шрапнель падает и на эти островки, но не залеживается, а мгновенно темнеет, тает. Кое-где грязноватые лужицы растаявшего града клубились паром, точно водяные брызги на раскаленной плите. Стогов склонился над одной из лужиц, намереваясь сфотографировать ее с помощью все того же "всевидящего глаза", сделать радиометрические замеры, а заодно и взять несколько капель воды, чтобы подвергнуть ее затем тщательному анализу. Стогов уже готовился щелкнуть затвором фотоаппарата, как услышал радостный и вместе с тем тревожный возглас Игоря: - Взгляни, отец! Смотри, что я сейчас поднял! Михаил Павлович обернулся к сыну. В руках Игоря он успел заметить какой-то голубоватый камень. В то же мгновение Стогов почувствовал, как почва у него под ногами поплыла в разные стороны, громовой взрыв потряс все вокруг. И тотчас же в помертвевших ушах наступила давящая тишина, слабея и теряя сознание, Стогов почувствовал, как, вдавливая кости, его ударило в грудь чем-то тугим и горячим, страшная сила рванула его ставшее чужим тело, несколько раз перевернула в воздухе. Последнее, что успел увидеть Михаил Павлович, - это вздыбившиеся навстречу ему волны озера Кипящего...

Глава пятая

ОСКОЛОК СОЛНЦА

И снова клейкая весенняя зелень закипела на ветвях деревьев в скверах и парках Крутогорска, пестрый цветочный ковер привольно раскинулся на многочисленных клумбах, легкий пар клубился над видневшимися вдали горами, в воздухе разлились крепкий, бодрящий, ни с чем не сравнимый настой первых цветов, молодой зелени, ароматы пробудившегося леса и согретых солнечными лучами гор. Весна ворвалась в этот молодой северо-сибирский город, весна принарядила улицы, освежила, сделала ярче краски домов, автомобилей, осветила улыбками лица людей, убыстрила их шаг, вселила в их души новые желания и надежды. Волшебница-весна, лас ковая и шаловливая, капризная и щедрая, звенела над городом, она владычествовала в нем, и город, утомленный зимней стужей, охотно подчинялся ее доброй власти. Распахнув разноцветные плащи, пальто, жакеты, люди шли по улице, весело улыбаясь солнцу, зелени, друг другу. Среди сотен улыбающихся лиц на людном Фестивальном проспекте можно было заметить человека, как будто не радующегося весне. Человек этот уже немолод, лицо у него широкое, крупное, с резкими чертами; глубоко посаженные глаза глядели зорко, строго, неуступчиво. Одетый в легкий светлый плащ, такую же кепку, человек шел, твердо печатая шаг, время от времени сильным плечом отодвигая со своего пути замешкавшихся встречных. При этом он, не оборачиваясь, коротко бросал: - Извините, - и шел дальше, так же напористо и твердо. По Фестивальному проспекту человек дошел до угла Университетской улицы, где возвышалось отделанное бледно-розовой пластмассой здание главного крутогорского почтамта. Не обращая внимания на нервно вышагивающих перед дверьми пареньков и девушек (в Крутогорске, как и во всех других городах, влюбленные предпочитали всем другим местам свиданий часы у почтамта), человек быстро поднялся по лестнице, прошел через зал и остановился у окошечка с табличкой: "Выдача корреспонденции до востребования". Вынув из желтого старомодного бумажника обернутый в целлофан паспорт и подавая его в окошечко он все так же строго, без улыбки спросил: - На имя Прохорова Павла Сергеевича есть что-нибудь? Прочитав врученную ему девушкой открытку, неопределенно хмыкнув и небрежно сунув открытку в карман, Прохоров закурил и неторопливо направился к выходу. Мысли Прохорова были совсем не столь спокойны и уверенны, как его вид. Павел Сергеевич размышлял о том, что надо основательно обосновываться в Крутогорске, куда он прибыл не так давно, нужно помочь племянничку, от которого только что получил открытку, стоит завязать хоть какие-нибудь знакомства, очень уж одиноко без людей. Невеселые воспоминания всколыхнулись в нем, воспоминания о таких дальних днях и таких печальных для него событиях, что уж давно бы рад Павел Сергеевич забыть обо всем этом, но не забывалось, не уходило из памяти, держало за душу. И порожденные воспоминаниями мысли, колючие, горькие, зароились в его мозгу. Как ни был поглощен Прохоров созерцанием и обдумыванием своего прошлого, его внимание привлекла наклеенная на рекламный щит афиша: "Сегодня в городском лектории состоится лекция доктора физико-математических наук, профессора М. П. Стогова "Перспективы термоядерной энергетики". Прохоров уже не раз слышал это имя, разные люди произносили его с различными интонациями. Лет пять назад известный лишь сравнительно узкому кругу специалистов, Михаил Павлович Стогов стал одним из самых популярных ученых страны. Прохоров уже давно стремился встретиться со Стоговым, и, если представится возможность, даже познакомиться с ним. Эта встреча и знакомство также входили в планы устройства на новом месте. Поэтому, взглянув на часы и убедившись, что до начала лекции осталось всего минут тридцать, Прохоров вскочил в троллейбус и заспешил в лекторий. Павел Сергеевич поспел как раз вовремя. Едва он нашел свободное место в переполненном людьми зале, как администратор предоставил слово профессору Стогову. В зале вспыхнули аплодисменты. Прохоров, аплодируя вместе со всеми, поймал себя на том, что у него при имени Стогова сильно и часто забилось сердце. Павел Сергеевич даже невольно подался вперед, стараясь не пропустить момента, когда появится Стогов. Прохоров более всего верил первому впечатлению и хотел составить его незамедлительно. Стогов появился из бокового входа на сцену. Взойдя на трибуну, он с неожиданным задором и легкостью встряхнул пышными темнокаштановыми волосами, провел рукой по своему выпуклому, точно вылепленному лбу и улыбнулся, его небольшие темно-серые глаза под густыми бровями заискрились, стали молодыми, чуть лукавыми. - Так это тот самый Стогов, что на этом пике, как его, на Незримом?
– услышал Прохоров сзади себя громкий шепот. Прохоров оглянулся и увидел двух совсем молодых ребят, наверное, школьников. Они глядели на профессора с таким нескрываемым восхищением, что у Прохорова даже сердце кольнуло от зависти. - Лет двадцать с небольшим назад, - начал профессор, - когда я был еще довольно молодым человеком, а многих из сидящих в этом зале вообще не было на свете, влиятельные газеты Запада с великим шумом поведали миру о том, что в безлюдных аргентинских пампасах, на берегу пустынного озерка некий ученый создал действующую энергетическую термоядерную установку. Сообщение это вызвало под линную сенсацию. На место, указанное бойкими репортерами, устремились журналисты и ученые... и, конечно, не нашли ни самого изобретателя, ни его диковинной установки. Так и осталось тайной: был ли то ловкий шарлатан, который ввел в заблуждение мировую общественность, или же это была газетная "утка" падких на сенсацию репортеров. Да и нет нужды разгадывать эту тайну. Овладение законами регулирования термоядерной реакции да еще создание sqr`mnbjh для ее энергетического использования - это задача, совершенно непосильная для любого даже сверхгениального ученогоодиночки. Лишь коллективными усилиями, коллективным разумом, талантом представителей многих отраслей знания может быть окончательно решена эта поистине титаническая проблема. Взволнованно и образно говорил Стогов о великом, продолжающемся многие тысячелетия походе человечества к вершинам знания и власти над природой, о борьбе за энергию, являющуюся материальной силой этой власти, о долгом и трудном пути от зажженного своей рукой костра до сотворенного своими руками Земного Солнца. Перед взором слушателей возникли картины многовекового варварского истребления в бесчисленных топках лесов, угля, нефти. К концу XIX - началу XX века экономисты и энергетики подсчитали топливные запасы нашей планеты. Неутешительны были эти подсчеты. Учитывая непрерывный рост потребностей человечества в энергии, люди должны были за два-три столетия сжечь в своих топках все дрова, весь уголь, всю нефть... Правда, в их распоряжении осталась бы еще сила рек, приливов, ветра, источники подземного тепла и жалкие крохи солнечных лучей, которые к тому времени научились включать в полезную работу. Но как все это было ничтожно мало в сравнении даже с тем, что уже требовалось людям, а ведь потребление энергии все больше возрастало. Луч надежды блеснул людям в тот июньский день 1954 года, когда из маленького подмосковного городка всему миру засияли электрические огни, зажженные силой покоренных людьми нейтронов. Так всходила светлая заря нового атомного века. Но, к сожалению, это был лишь луч надежды. Трезвые подсчеты показали, что если всю энергетику настоящего и ближайшего будущего перевести на ядерное топливо, то расщепляющихся материалов хватит тоже на 200-300 лет. Так неужели же атомному веку суждено стать лишь веком в прямом смысле слова, неужели лишь лучом надежды оказался пуск первой установки мирного атома и потомков все же настигнет страшный призрак энергетического голода? Против такой мрачной перспективы восставало все, с ней не могли мириться разум, совесть человека, чувство долга перед грядущими поколениями. И тогда ученые сыны и дочери великой страны, строящей коммунизм, обратили свои пытливые взоры к Солнцу. К тому времени люди уже немало знали о щедром полуденном светиле. Им было известно, что Солнце в 329 400 раз тяжелее Земли, что поперечник солнечного шара в 109 раз превосходит поперечник Земли. Было даже выяснено, что каждый квадратный сантиметр поверхности Солнца излучает 6 киловатт энергии, что Солнце ежесекундно теряет в собственном весе 4 миллиона тонн, и при этом за миллион лет масса Солнца убывает всего на одну миллиардную часть. В те годы перед наукой встал вопрос: каковы источники этой нескудеющей щедрости великого светила, что питает его неиссякаемую энергию? Пытливая человеческая мысль пробилась сквозь мрак и холод Космоса и заглянула в таинственные недра Солнца. Оказалось, что там, под ослепительно сверкающей газовой оболочкой, при температуре в сотни миллионов градусов и давлении в миллионы атмо сфер ядра легчайшего из элементов - водорода сливаются в ядра солнечного газа - гелия. При этом высвобождаются колоссальные количества энергии. Каждый новый грамм гелия в пылающем солнечном шаре - это новые 175 тысяч киловатт-часов энергии. Целый час работы всех агрегатов крупной электростанции и ничтожные доли секунды взаимодействия атомных ядер в недрах Солнца! ...Напряженная тишина воцарилась в зале, когда Михаил Павлович Стогов заговорил о дерзновенном замысле ученых зажечь свое Земное Солнце, подчинить термоядерные реакции воле человека, ликвидиро вать вековую зависимость Земли от капризов небесного светила. - В эпосе многих народов, - взволнованно говорил профессор, веками жили сказания о том, как синица зажгла море. Ныне наука открыла человечеству возможность зажечь море, зажечь весь Мировой океан. Это - поистине великая цель, генеральная задача науки. В водах Мирового океана содержится 25 триллионов тонн дейтерия тяжелого водорода с атомным весом 2, по 10 тысяч тонн на каждого жителя нашей планеты; если учесть, что преобразование грамма дейтерия в гелий будет в земных условиях сопровождаться высвобождением даже только 100 тысяч киловатт-часов энергии, то на долю каждого живущего на земле придется миллион миллиардов киловатт-часов, то есть столько же, сколько ныне все энергетические установки Земли могут выработать за 30 лет. И весь этот океан энергии на долю лишь одного человека. Таковы возможности мирного промышленного ядерного синтеза. Если даже потребление энергии на нашей планете возрастет в тысячи раз, то и тогда дейтериевого топлива человечеству хватит на многие миллионы лет. Термоядерные электростанции, энергия, извлеченная из недр Мирового океана, - это не только устранение угрозы энергетического голода, но и новый климат земли, и полеты в межзвездные дали, и такое изобилие жизненных благ, такой взлет человеческого могущест ва, такой залог человеческого счастья, что робкими и наивными покажутся все мифы, легенды, все мечты и пророчества древности. Стогов говорил, не заглядывая в конспекты, речь его лилась свободно и вдохновенно, броскими, резкими мазками рисуя взволнованным слушателям картину прекрасного будущего... И люди - жители самого молодого сибирского города - видели в эти минуты землю такой, какой видел и любил ее этот невысокий глубоко взволнованный человек с бледным худощавым лицом, озаренным улыбкой счастья. И все, сидящие в зале, чувствовали, какой счастливый человек выступает перед ними, каким счастьем является его жизнь, посвященная человеческому счастью. Стогов говорил, и взорам слушателей открывалась Земля, какой станет она через несколько десятилетий... Сияние жарких Земных Солнц навсегда победило мглу полярной ночи, растопило вековые льды у Северного и Южного полюсов. Пальмовые рощи шумят в исчезнувшем царстве вечной мерзлоты, виноградари Таймыра приветствуют мастеров выращивания апельсинов в далекой Антарктиде, моря пшеницы и хлопка шумят на жирных почвах Сахары, реки нужнейших металлов льются из глубочайших земных недр, в далекие странствия отправляются исполинские звездолеты... Жизнь на земле стала достойной человека. И человек стал иным. Давно канули в прошлое заботы о пище, одежде, жилье. Давно забыты болезни, далеко за сто лет раздвинуты границы человеческой жизни. И каждый день нового человека на обновленной земле - это радость, радость созидания, познания, бытия... Во имя этой радости грядущих поколений жил, трудился, боролся, дерзал стоящий на трибуне человек, к борьбе за достижение радости для всех он звал своих слушателей. Вместе со всеми аплодировал словам Стогова и сидевший в пятом ряду Прохоров. Но мысли, трудные, тревожные, тайные, надежно скрытые от всех под ставшим привычным для него обликом суховатого делового человека, не покидали Павла Сергеевича. В своих мечтах он тоже не раз видел Землю будущего, но она была совсем иной, чем рисовалась Стогову и всем сидящим в этом зале. Прохоров верил, что настанет день осуществления его надежд и планов, а пока нужно было готовиться к этому дню. И потому, едва закончилась лекция, и Стогов, ответив на бесчисленные вопросы, по-прежнему широко, дружески улыбаясь, сошел с трибуны, Прохоров двинулся навстречу Михаилу Павловичу. Довольно бесцеремонно отстранив плечом людей, стоявших рядом с профессором, Прохоров протиснулся вперед и, глядя opln в улыбающиеся стоговские глаза, быстро заговорил: - Я, товарищ профессор, механик по точным приборам, Прохоров моя фамилия. Я прослушал вашу лекцию, товарищ профессор, и очень хочется приобщиться к такому великому делу. Поэтому прошу, так сказать, если вакансии есть, посодействовать... Слушая Прохорова, Стогов поймал себя на мысли, что неожиданный собеседник чем-то встревожил его, показался даже неприятным. Он внимательно всмотрелся в Прохорова - немолодое, умное, волевое лицо, взгляд прямой, острый. Нет, в лице ничего неприятного не было. Может быть, речь, витиеватая и в то же время какая-то приниженная, излишне просительная. Но ведь человек может и смутиться, невольно стать косноязычным... И в голосе тоже не было ничего неприятного. Низкий хриплый голос немолодого, много курившего человека. И все же что-то в этом Прохорове настораживало, вызывало неприязнь. "Да что это я в самом деле? возмутился про себя Стогов.
– Человек ко мне с душой, как умеет, а я гляжу на него, как на некое пугало да еще анализирую собственные ощущения. Старею, видно, придирчив стал". И чтобы прервать затянувшуюся паузу и исправить свою неловкость, Стогов, пересилив себя, ободряюще улыбнулся и сказал: - К великому делу, говорите? Это неплохо, право, неплохо. Только я, товарищ Прохоров, кадрами механиков не ведаю. Побывайте в отделе кадров нашего института, там вам и скажут, есть ли вакансии. Думаю, что есть. Работы у нас много... Действительно, работы у Стогова было очень много... Год назад, в тот памятный день на вершине пика Великой Мечты вовремя подоспевшие к месту неожиданного ядерного взрыва Игорь, Лукичев и Лазарев с большим трудом извлекли Михаила Павловича из вод Кипящего. Стогова немеденно перенесли в палатку, которая уцелела лишь потому, что находилась под прикрытием довольно высокой каменной гряды на берегу озера. С величайшими предосторожностями с Михаила Павловича сняли прозрачный скафандр. Профессор лежал на постели, лицо его бледное, осунувшееся, с плотно сомкнутыми веками, было совершенно без жизненным. Только тяжелое, хриплое дыхание, вырывавшееся из сжатых губ, свидетельствовало, что в распростертом на простыне теле еще теплится жизнь. Суровые и молчаливые стояли участники экспедиции у постели своего пораженного взрывом руководителя. Беспалов первым оправился от потрясения, отошел к столу, включил рацию. Крутогорск не отве чал, небывалая гроза и ядерный взрыв на вершине нарушили радиосвязь. Ожидать ее восстановления было невозможно. Каждая секунда промедления могла оказаться роковой для жизни Стогова. Михаилу Павловичу сделали инъекцию биогена, но сознание к пострадавшему не возвращалось. Так прошел час, показавшийся всем вечностью. В палатке царило тягостное молчание, только слышно было тяжелое, редкое дыхание профессора. А за стенами, заглушая все звуки, бушевали огненные смерчи. Гроза не унималась. По-прежнему полыхали острозубые зигзаги молний, артиллерийской канонадой грохотали раскаты грома, где-то вдалеке раскатисто ухнули два новых взрыва... Подняться в воздух в таких условиях нечего было и думать. Но невозможное нужно было сделать во имя спасения жизни профессора, во имя спасения жизни всех других участников экспедиции, которые в любую минуту могли стать жертвой очередного взрыва. Все, находившиеся в тот миг в палатке, понимали это, но никто не осмеливался высказать свои мысли. Люди хмуро молчали, лишь изредка с надеждой посматривая на Лазарева. Пилот сидел у стола, опустив массивную голову. В плотно стиснутых губах он зажал неразлучную трубочку, которую так и не зажег. Лазарев понимал настроение товарищей, сознавал, что лишь он один может спасти этих k~dei. Может спасти, но может и погубить... Справится ли его верто лет с беспощадной стихией... Но не раздумий, а действий, только действий ожидали от него сейчас товарищи. Лазарев встал, молча натянул скафандр и, прежде чем надеть шлем, коротко и очень спокойно, точно речь шла о совсем обычном деле, пригласил: - Пошли в вертолет, друзья. Полетим... Стогова вновь облачили в скафандр и, закрывая своими телами от порывов неистового ветра, сами то и дело падая, оступаясь, бережно понесли к вертолету. О том, что больше сопутствовало успеху этого полета беспримерное "везение" или беспримерное мастерство пилота, участники экспедиции впоследствии так и не могли прийти к единому мнению. Не мог ответить на этот вопрос и сам Лазарев. Впрочем, молчаливый "воздушный шофер" и не любил вспоминать об этом рейсе. А о том, какого напряжения всех душевных и физических сил стоило Лазареву получасовое виртуозное лавирование тяжелой машиной на ураганном ветру в огненной паутине молний красноречивее всяких слов свидетельствовала широкая серебряная прядь, как бы разрезавшая надвое смолисто-черную шевелюру пилота... Как ни труден был этот полет, но завершился он успешно, и как раз вовремя. Усиленная доза биогена помогла спасти висевшую на волоске после тяжелой контузии жизнь Михаила Павловича Стогова. Печальное происшествие на вершине неожиданно открыло еще одно неизвестное до того качество стогнина. Оказалось, что хрупкая с виду пластмасса способна противостоять не только смертоносной радиации, но и удару взрывной волны колоссальной силы. Именно это свойство стогнина и позволило Михаилу Павловичу, оказавшемуся сравнительно недалеко от центра ядерного взрыва, отделаться счастливой, при таких обстоятельствах, контузией. Однако, даже и с помощью чудодейственного биогена, лечение Михаила Павловича продвигалось довольно медленно. Тянулись бесконечные дни в больничной палате. Как хотелось Стогову поскорее покинуть ее, вновь вернуться в привычный мир молодого института. А в лабораториях Обручевска в те дни царило подлинное ликование. После экспедиции Стогова тайны пика Великой Мечты больше не существовало. Доклады Игоря Михайловича Стогова и геолога Лукичева о результатах обследования таинственного пика явились настоящей сенсацией. Результаты экспедиции не только подтвердили, но и превзошли самые смелые прогнозы и предположения Михаила Павловича. - Если переходить на язык ювелиров, - шутливо говорил Игорь Стогов корреспондентам многочисленных газет, - и сравнивать Подлунный кряж с драгоценным ожерельем, то пик Великой Мечты в нем самая крупная и ценная жемчужина. - Судите сами, - далее Игорь обычно переходил на сугубо деловой язык, - одним из основных видов современного ядерного горючего является уран, точнее, его тяжелый изотоп с атомным весом 238. Но для того, чтобы разжечь, разбудить это традиционное топливо реакторов, требуются усилия его более легкого собрата - урана с атомным весом 235. Однако, хотя урана на земле и много, этот наиболее ценный легкий его изотоп составляет в общих запасах лишь доли процента. Так считалось до сих пор. А теперь, побывав на вершине, мы подарили нашей стране заботливо припасенные для нас природой сотни тысяч тонн этого ценнейшего из металлов. Ныне нет больше сложной проблемы извлечения "чистого" урана-235. У вас, вероятно, возникает законный вопрос: как же при таких условиях пик - этот сверхгигантский атомный котел - до сих пор не взлетел на воздух, не стал источником величайшего в истории стихийного бедствия. Дело в том, что природа "творила" пик с какими-то особыми вдохновением и заботливостью. Взрывоопасные sp`mnb{e пластины пронизаны породами, замедляющими бег нейтронов, не позволяющими цепной реакции распространиться на всю массу урана, что привело бы к гигантской катастрофе. Правда, отдельные взрывы время от времени все же случаются, но они носят локальный, замкнутый характер и не приводят к бедствию. Но Незримый таит в своих недрах сокровища, неизмеримо более ценные, чем даже уран-235. В породах-замедлителях присутствуют довольно мощные линзы одного из наиболее легких металлов - лития. При облучении же лития нейтронами, в чем на Незримом недостатка нет, выделяется самый ценный из изотопов водорода - сверхтяжелый водород с атомным весом 3, так называемый тритий. Фонтаны под земных вод, устремляясь к вершине Незримого, вымывают, растворяют в себе тритий. Так получаются молекулы сверхтяжелой воды. Ее мы и обнаружили в "фонтанах" на вершине Незримого. Еще месяц назад на всей земле были известны лишь несколько сот граммов трития. Ныне мы счастливы сообщить, что запасы трития можно уже сейчас исчислять тоннами. Тритий, как вы знаете, - это важнейшее и наиболее экономичное топливо будущих термоядерных реакторов. Открытие здесь огромных запасов трития значительно облегчает для нас процесс зажжения Земного Солнца. ...Процесс воспламенения будущего неиссякаемого источника тепла и света действительно облегчался, но требовалось найти еще материал, из которого можно было бы изготовить сосуд, способный надежно упрятать частицу солнца. Этим и были заняты люди в многочисленных лабораториях Обручевска. Не узнать было в те дни Виктора Васильевича Булавина. Обычно сдержанный и педантичный до крайности, сейчас он забыл о привычном распорядке суток, о сне и отдыхе. Да и можно ли было уснуть, если на первых порах с испытательных стендов поступали только нерадостные вести. Начиная поиски, Булавин заявил сотрудникам своей группы: - Все известные нам металлы не могут участвовать в конкурсе. Природа создала их исключительно для пользования в земных условиях, ни один из металлов не годится в качестве оболочки для Солнца. А нам нужен именно такой материал. Не использовать уже существующее, а создать новое - в этом наша цель. И снова, как и при поисках стогнина, решающее слово должны были сказать химики и металлурги. Но слишком сложна и необычна была эта задача. И потому так неутомимо создавались все новые и новые ре цепты небывалых сплавов и пластических масс. Снова и снова образцы материалов направлялись в испытательные камеры, и с удручающей однообразностью повторялось одно и то же. В просторное, лишенное окон, помещение с полом, потолком и стенами из многометровых бетонных плит робот бережно вносит объемистую "баранку", изготовленную из материала, подлежащего испытаниям. Проходит несколько минут, и мощные насосы выкачивают из сосуда, являющегося по замыслу Булавина прообразом будущего реактора, воздух. А из динамика телевизофона уже доносится команда ака демика: - Начать наполнение. И вот уже точнейшие приборы доносят людям, что в вакуум сосуда "впрыснуты" несколько граммов плазмы дейтерия и трития. Новая команда академика, и оживают стрелки вольтметров и амперметров, мерцают сигнальные глазки электронных термометров. Булавин всегда с волнением и надеждой ждал эту решающую минуту эксперимента. Виктору Васильевичу, Игорю Стогову и другим, кто стоял в эти мгновения у пульта управления, казалось, что они видят, физически ощущают, как летящий со скоростью света поток электронов обрушивается на "голые", лишенные электронной брони dp` дейтерия и трития, стягивает их в тончайший жгут и подвешивают в пустоте, оберегая от опасной встречи со стенками сосуда... С каждой секундой нарастает сила тока, поступающего в сосуд, с каждой секундой нарастает температура плазмы. Счет уже идет на сотни тысяч ампер и десятки миллионов градусов... И вот уже взоры людей прикованы к счетчикам нейтронов, не оживут ли они, не возвестят ли о начавшейся в плазме цепной реакции синтеза. Секунда, другая... И ослепительная вспышка озаряет экран телевизофона... Это значит, что сосуд расплавился, взорвался, сгорел. Это значит, что еще один материал оказался недостойным высокой чести стать оболочкой Земного Солнца. И вот уже бесстрастный робот входит в испытательную камеру, чтобы вынести из нее жалкие остатки установки, очистить место для новой, которая очень скоро вновь появится здесь. Ведь люди, хмуро и молчаливо уходящие сейчас с пульта управления, очень скоро вернутся сюда, чтобы снова и снова пытаться вырвать у Солнца его величайшую тайну. И снова вносили роботы сосуды солнечного газа в испытательные камеры, и новые горькие записи появлялись на страницах лабораторных журналов. В разгар "штурма Солнца", как называли свою работу сотрудники института, в Обручевске вновь появился Михаил Павлович Стогов. Как бы помолодевший и какой-то удивительно бодрый, он поспевал всюду. Его видели у прессов и плавильных печей, от его зоркого глаза не укрывалась ни неточность в дозировке компонентов, ни внезапный каприз всегда послушного автоматического наблюдателя. Повеселел загрустивший было Виктор Васильевич, все чаще теперь играли улыбки на лицах утомленных бесконечными неудачами сотрудников института. Небывало ранняя бурная и спорая весна бушевала в те дни над Крутогорском. Еще неделю назад стыла Земля в объятиях ярых ветров, лютовали морозы и, казалось, не будет конца злой бесконечной зиме. Но вот, вначале робко, чуть слышно, а потом все увереннее, тверже дохнули в лицо иные ветры, рожденные где-то за тысячи верст, в знойных азиатских степях. И под их напором умолкли, сдались морозные вихри, потемнел, растрескался залежавшийся снеговой пан цирь, а там уже звон первого ручья возвестил о наступлении долгожданной весны. И Солнце, что день ото дня становилось щедрее, ярче, словно торопило людей что же вы медлите, смелее вперед! Я жажду видеть моего земного собрата! В один из таких по-весеннему ярких и бодрящих дней в Обручевском институте возникла мысль попробовать ввести в стеновой материал будущего термоядерного реактора в качестве дополнительного компонента завоевавший широкую известность стогнин. Предложение об этом Виктора Васильевича Булавина показалось многим неожиданным. Даже Стогов не скрывал недоумения. Ведь стогнин славился своей непроницаемостью для радиации во время трагических событий на Незримом он проявил стойкость к сильнейшей взрывной волне, но до сих пор никто не считал стогннн тугоплавким материалом, а сейчас от него требовалась способность выдерживать сверхвысокие температуры. Но слишком велико было желание скорее обрести власть над звездным пламенем, и проект Булавина был принят. В спорах, сомнениях и тревогах прошло несколько дней, и вот уже появились в журнале записи о данных первых лабораторных анализов нового материала. "Внешний вид - серебристый с металлическим отливом, напоминает алюминий. Удельный вес - единица. Температура плавления - один миллион градусов. Способность выдерживать давление - 100 тысяч килограммов на квадратный сантиметр поверхно сти..." До сих пор мировая техника не имела в своем распоряжении l`reph`k` с такими характеристиками. Данные анализов буквально потрясали исследователей, снова и снова проверялись результаты экспериментов, цифры оставались неизменными. ...Настал, наконец, день, когда собравшиеся у экрана телевизофона ученые увидели, как послушный приказам электронного мозга робот бережно спустил на бетонный фундамент испытательной камеры серебристую баранку миниатюрного реактора. В напряженной тишине особенно четко и торжественно звучали слова команд. И хотя безотказные автоматы исполняли приказы в считанные доли секунды, вечностью казались они наблюдателям. Вот сила тока, нагревающего плазму, достигла миллиона ампер. Критическая точка. Обычно реакторы не выдерживали дальнейших нагрузок... Два миллиона ампер, три миллиона. Электронный термометр показывает небывалую еще на Земле температуру плазмы - сто миллионов градусов. Сто двадцать. Затихли наблюдатели. По-прежнему неподвижна, спокойна серебристая баранка. И даже не верится, что в ней сейчас вьется тонкий и слабый пока еще жгутик неугасимого звездного пламени. Еще секунда, и заработали счетчики нейтронов. - Товарищи, - каким-то чужим глуховатым голосом негромко сказал Булавин!
– Товарищи! В установке началась цепная термоядерная реакция! Стоявшие рядом с академиком люди не проронили ни слова. Да и какими словами могли они выразить свои чувства. Тысячи лет шел человек от пещерного костра к свету и щедрому теплу своего, немеркнущего земного светила. Одаривший Землю огнем, Прометей зажег в людских сердцах неугасимое пламя, великую мечту о земных рукотворных звездах. И вот сейчас, в нескольких сотнях метров от этих утомленных многомесячными поисками людей, ничем не на поминавших бессмертного героя древности, в прочном сосуде бился, дышал, жил похищенный их трудом и разумом осколок жаркого Солнца. Второе в истории человека похищение небесного огня свершилось. Оно было совершено советскими людьми и для людей. Но неукротим человек в своем стремлении к счастью, свету и истине. И потому вечером этого памятного дня Булавин говорил понимающе улыбавшемуся Михаилу Павловичу: - Сделан первый шаг. Солнцелит, как вы назвали новый материал, дал нам лишь ключ к решению проблемы. В нашем уравнении еще много неизвестных. Надо искать конструкцию реактора. Мне кажется очень многообещающей кольцеобразная форма. Надо найти условия, в которых, полностью исключив воздействие Солнца, мы могли бы установить влияние нашего будущего земного светила на важнейшие биологические процессы в растительном и животном мире. Только ответив на эти вопросы, мы сможем поставить на службу людям сокровища пика Великой Мечты, зажечь над Крутогорьем Земное Солнце. Словом, работать и работать, друг мой, вперед и дальше.

Глава шестая

ПОД ОКЕАНСКИМИ ЗВЕЗДАМИ

Ясным майским днем серо-синие воды центральной Атлантики бороздила быстроходная атомная яхта "Индиана". Даже самый придирчивый знаток и ценитель кораблей пришел бы в восторг при взгляде на "Индиану". Чувство восхищения вызывали строгая линия форштевня, чем-то неуловимо напоминавшая гордую лебединую шею, чуть отклоненные назад мачты, как бы подчеркивавшие стремительную динамичность корпуса. Очертания палуб, центральной рубки, контуры поджарых, словно втянутых внутрь, бортов были настолько легки, так гармонировали друг с другом, что вся яхта казалась изящной игрушкой, а не крупным океанским судном. Вот уже вторые сутки "Индиана" словно не могла выбрать, куда ей направиться: к берегам Европы или Америки, в порты Исландии или Азорских островов. Вторые сутки, то и дело меняя курс, яхта, подобно бесцельно фланирующему по улицам человеку, кружилась на одном месте. Она то уходила миль на сто севернее, то возвращалась на такое же расстояние к югу и вдруг поворачивала к востоку, а затем, словно спохватившись, спешила на запад. Так и кружила "Индиана" в этом пустынном уголке Атлантики, миль на двести удаленном от оживленных океанских дорог. На синем небе ярко светило майское солнце, легкий ветерок навевал на палубу запахи йода и соли - этот таинственный аромат морских глубин, пышные барашки волн неторопливо плескались о борта судна. Словом, и погода, и удаленный от корабельных путей маршрут - все способствовало успеху уединенной морской прогулки. А хозяин яхты - достопочтенный мистер Гарри Гюпон был, видимо, отличный знаток и ценитель подобных развлечений. На борту яхты находился сам мистер Гарри. К этому все давно привыкли. Зато необычны были на этот раз спутники Гарри. Не было на борту ни молоденьких балерин из мюзик-холлов, ни прославленных кинозвезд, ни чемпионов рок-н-ролла, в обществе которых Гарри Гюпон-младший находил отдохновение и от превратностей кипучей деловой жизни, и от капризов своей несколько истеричной жены. Нет, на этот раз мистер Гарри, одетый в безукоризненно отутюженный белый шелковый костюм, прогуливался по верхней палубе "Индианы" в обществе совершенно других спутников. Солидные экономические обозреватели и бойкие светские репортеры крупнейших газет Запада, во всех тонкостях знавшие мельчайшие подробности деловой и интимной жизни наследника некоронованных вла дык промышленной империи Гюпонов, раскинувшейся на трех земных континентах, были бы несказанно удивлены, увидев, как дружески мистер Гарри беседует с Джорджем Герроу и Фридрихом Ранге - дав ними своими соперниками и конкурентами. Об их вражде знали во всех банковских конторах мира. На оценке их взаимоотношений иные дипломаты строили политические прогнозы. И вдруг они вместе... Но репортеры ничего не знали о встрече этих трех финансовых и промышленных монархов Западного мира. Все трое вышли, каждый на своем судне, из различных портов, встретились на борту "Индианы" и вот уже второй день были неразлучны. Гюпон, Герроу и Ранге, мирно и непринужденно беседуя, прогуливались по палубе "Индианы". Это было интересное зрелище. Гарри Гюпон - не старый еще человек, лет сорока пяти, подтянутый, спортивного вида мужчина, выглядел маленьким в соседстве с Герроу, который, хотя и был по возрасту старше гостеприимного хозяина, но своей могучей фигурой борца мог бы затмить и более внушительного, чем Гарри, соседа. В сравнении со своими более молодыми коллегами Фридрих Ранге казался рождественским дедом-морозом. Это был полный, страдающий одышкой старичок с глубоко сидящими подвижными глазками. Он быстро семенил за собеседниками, время от времени тяжело отдуваясь и протирая огромным платком совершенно лишенную волос, напоминавшую куриное яйцо голову. Разговор троих путешественников, каждый из которых был богаче и могущественнее любого легендарного правителя древности, касался самых невинных, типично прогулочных тем. Со знанием дела и не без чувства тайной зависти к Гарри Гюпону толковали его высокие гости о ходовых данных "Индианы". Говорили о новостях бокса и бейсбола, о неожиданном успехе молодой балерины в нашумевшем музыкальном ревю. Но вот владелец яхты взглянул на часы и пригласил Герроу и Ранге пройти в каюту для неприятной в условиях морской прогулки, но, увы неизбежной деловой беседы. Гости понимающе закивали и, не ожидая повторного приглашения, двинулись вслед за хозяином. Каюта Гарри Гюпона-младшего напоминала своеобразный магазин неразборчивого антиквара. Потемневшие от времени и вдвойне прекрасные полотна старинных голландских мастеров соседствовали здесь с ничего не выражающими холстами апостолов абстрактной живописи. Тончайший древний фарфор на полках шкафов уживался рядом с бесформенными обрубками камня - скульптурами все тех же абстракционистов. Но в значительно большей степени, чем причудливое убранство каюты, ошеломили гостей люди, уже находившиеся в помещении и почтительно раскланявшиеся, едва Гюпон, Герроу и Ранге переступили порог. Вошедших встретили Джеймс Рэдфорд и Айвор Грэгс. Рэдфорд многолетний политический и юридический советник семьи Гюпонов, человек неопределенного возраста и какой-то неопределенной внешно сти, с красным скуластым лицом и льняными, точно выгоревшими на солнце волосами, славился редким талантом и умением, не занимая никакого официального поста, незримо, но уверенно направлять де ятельность министров и парламентариев многих стран. В сравнении с тяжеловесным, малоподвижным, краснолицым Рэдфордом, Айвор Грэгс казался красавцем. На матовом лице, обрамленном длинными, черными, еще без признаков седины волосами, выделялись такие же черные, чуть суженные глаза. Однако и в безупречных манерах, и во вкрадчивом, с легкой хрипотцой голосе Грэгса было что-то, заставлявшее тревожно настораживаться. И Герроу, и Ранге уже не раз оказывались в сфере деятельности этого джентльмена. Кто- кто, а они-то отлично знали подлинную цену и его изысканным манерам и железной мертвой хватке. У них, разу меется, не было никаких доказательств, но Герроу сильно подозревал, что неожиданный взрыв на его африканских рудниках и падение некоторых таких покладистых к нему правительств произошли не без участия Грэгса и его людей. А Фридрих Ранге прямо был убежден, что таинственное исчезновение важнейших документов из его личного сейфа и загадочная гибель наиболее талантливых инженеров являются делом этих холеных, тонких, но цепких рук Грэгса. В правлении компании Гюпонов Айвор Грэгс занимал скромную должность начальника отдела экономической информации и выполнял самые деликатные, не терпящие посторонних глаз поручения шефа. Встреча с Рэдфордом и особенно с Грэгсом не доставила удовольствия Герроу и Ранге. Но гостям не принято обижаться на прихоти хозяина, и поэтому оба они вежливо, хотя и сухо, ответили на поклоны приближенных Гарри Гюпона. Усадив всех находившихся в каюте вокруг стола, уставленного винными бутылками и коробками сигар, Гарри Гюпон, не вставая с места, дабы не придавать встрече официального тона, с полуулыбкой произнес: - Господа! Джеймс Рэдфорд имеет некоторые факты, могущие, по нашему убеждению, представить определенный интерес для всех нас. Я полагаю, что нам стоит послушать Рэдфорда. Присутствующие молчаливо выразили согласие. Рэдфорд, сделав легкий полупоклон, отхлебнул из бокала и начал: - Господа! Я буду краток, хотя и позволю напомнить некоторые события прошлого. Как вам известно, широкое мирное наступление, начатое коммунистическими лидерами после известного совещания коммунистов в Москве в ноябре 1957 года и двадцать первого съезда русской компартии, привело к неожиданным, и я бы сказал, весьма далеко идущим для всех нас результатам. Коммунистам удалось резко расширить базу так называемых сторонников мира и политически изолировать многих преданных идее Запада государственных деятелей. Под нажимом сочувствующих комму нистам масс правительствам стран свободного мира пришлось отказаться от многолетней концепции "холодной войны" и от открытой opno`c`md{ превентивной войны против Московского блока. Это было первой уступкой, первой непростительной ошибкой политиков и деловых людей Запада. Но ошибка эта, вместо того, чтобы образумить нас, оказалась далеко не последней на пути позорной капитуляции свободного мира перед силами мирового коммунизма Рэдфорд умолк, вновь несколько раз отхлебнул из бокала, приложил салфетку к толстым лоснящимся губам, обвел взглядом настороженно молчавших слушателей и продолжал с большим, чем ранее, жаром: - Да, мы отступали, отступали по всей линии, по всему фронту борьбы с коммунизмом. Участились визиты деятелей Запада в Москву и в другие страны коммунистического мира и визиты коммунистических лидеров в столицы стран Запада. И каждая такая встреча, каждый визит кончались новыми нашими уступками. Мы вынуждены были пойти и на запрещение ядерного оружия, и на ликвидацию выдвинутых к границам стран Восточного блока военных баз, и на многое другое, что сделало нелепым сам принцип силы в переговорах с Советами. Слушатели Рэдфорда внешне бесстрастно, но с большим внутренним волнением внимали своему политическому вожаку. Гюпон нервно дымил сигарой, Ранге чаще, чем обычно, прикладывал платок к своей яйцевидной голове, Герроу машинально допивал третий бокал виски. Только один Грэгс сохранял полнейшее хладнокровие. Рэдфорд, выждав мгновение, продолжал: - Как вы помните, господа, наши внешнеполитические неудачи сопровождались и усугублялись внутриполитическими трудностями. Под влиянием агитации коммунистов и нараставших хозяйственных успехов русских произошло полевение масс в странах Запада. Правительства и парламенты наводнены прокоммунистически настроенными элементами. Так оказались под угрозой сама демократия Запада, свободное предпринимательство, все наши идеи, принципы все, что для нас дорого и священно. Я не преувеличу, если скажу, что со времен Батыя и турок не было для Запада угрозы более реальной, чем ныне!
– Рэдфорд даже задохнулся от благородного волнения и почти выкрикнул: - С этим пора кончать! Да, господа, пора кончать!
– повторил он еще более энергично и продолжал чуть спокойнее: - Иначе будет поздно. В пятьдесят седьмом и даже в пятьдесят девятом году мы только скептически усмехались, когда слышали о планах коммунистических правителей Москвы - максимум за полтора де сятилетия догнать Запад в промышленном производстве и уровне жизни. Сейчас, то есть за меньшее время, план этот уже осуществлен. Россия стала крупнейшей промышленной державой мира. В настоящее время, судя по сообщениям русской печати, которые подтверждаются и всеми нашими источниками, в России в широких масштабах ведутся работы по вводу в эксплуатацию первой термоядер ной электростанции. В борьбе с нами это даст русским оружие, значение которого трудно переоценить. Я уже не говорю о дальнейшем гигантском росте притягательной силы коммунизма в глазах масс во всем мире, особенно в Африке и в Азии. Вот почему деловые люди нашей страны, объединенные в особый, как вы понимаете, негласный комитет под председательством господина Гюпона, решили войти в контакт с вами - наиболее влиятельными людьми ваших стран для разработки и осуществления широкого плана реванша. План этот имеет своей целью добиться свержения коммунистических режимов повсюду, где они установлены. Для достижения столь высокой и ответственной цели воистину хороши и приемлемы любые средства. Мы же хотим воспользоваться одним, на наш взгляд, самым верным и безотказным... Рэдфорд сделал интригующую паузу и продолжал: - Русские не скрывают, что первая термоядерная электростанция будет пущена в Северной Сибири, в районе города... Как это у них называется... Кру-то-горск, - он по складам с трудом произносил непривычное слово.
– Предварительные подсчеты показывают, что ее мощность достигнет миллиарда киловатт. Мы обязаны использовать эту мощь в наших целях, в самый торжественный момент выпустить джина из бутылки, куда упрятали его русские. Оратор передохнул и заговорил вновь, энергично жестикулируя: - И тогда грянет гром! Это будет взрыв, равный по силе сотням водородных бомб. Он сметет этот промышленный район, которым так гордятся Советы, он покроет Сибирь радиоактивным пеплом, он отправит в преисподнюю миллионы коммунистов. Это будет удар по России сильнее всех разрушений второй мировой войны. Уже одно это свидетельствует о грандиозности нашего плана. Но, как я говорил, это лишь средство. Мы пойдем дальше. Сразу же после взрыва наша пропаганда позаботится о том, чтобы убедить население России в неискренности его правительства, которое, говоря о мире, хранит в тайниках ядерные бомбы, а мы докажем это и убедим всех, что катастрофа в Сибири явилась результатом взрыва именно такого тайника, мы воспользуемся замешательством русских и обрушим на них ядерные удары с воздуха, бросим все, что удалось нам сберечь. И эти взрывы также объясним коварством русских... И тогда, тогда можно не сомневаться, что коммунистические режимы рухнут, в мире вновь восстановится порядок, и в нашей стране придет к власти кабинет во главе с господином Гюпоном, а у вас во главе с вами, господа, со всеми вытекающими отсюда политическими и экономическими последствиями. Рэдфорд умолк и раскланялся, давая этим понять, что он кончил свою речь. Теперь уже Герроу и Ранге, не скрывая обуревавших их чувств, с надеждой и нетерпением переводили глаза то на хранившего ледяное молчание Гюпона, то на Грэгса, так и не изменившею позы за всю долгую речь Рэдфорда. Не ожидая приглашения хозяина, Грэгс встал с места. Он отдернул штору, закрывавшую большую настенную карту Советского Союза, и, указывая концом массивной авторучки на отмеченную красным флажком точку, заявил: - Эффект этой операции и ее значимость особенно важны для успешного осуществления всех пунктов программы, столь блестяще изложенной господином Рэдфордом. Эта программа является подлинным реваншем Запада в исторической битве с мировым коммунизмом. Позволю себе заметить, что успех или неудача этой операции, которую я так и назвал бы "Операция "Реванш", равнозначны для нас победе или поражению. Будущее в наших руках. Присутствующие в каюте, забыв о своей сдержанности, зааплодировали. Гюпон поднялся с места и провозгласил тост: - Браво, Грэгс! За успех "Операции "Реванш", господа! - За успех "Операции "Реванш"! За гибель мирового коммунизма! дружно подхватили гости Гюпона. Зазвенел хрусталь бокалов. Больше к "Операции "Реванш" уже не возвращались. Теперь она стала всецело делом рук Грэгса. Вскоре все участники этого совещания вновь поднялись на палубу. За все время не было сказано ни одного неблагозвучного слова, но над миром, над далеким районом Советской земли была занесена когтистая рука смерти. Это отлично понимали и пассажиры яхты "Индиана", гости атомного миллиардера Гюпона. Но они считали себя слишком воспитанными людьми, чтобы говорить о столь неприятных вещах. По океанским просторам плыла белоснежная яхта, на ее палубе под яркими океанскими звездами стояли пять вполне респектабельных lsfwhm и беседовали на самые респектабельные темы.

Глава седьмая

ВЗРЫВ В МОРЕ

Боба Гарриса - одного из двадцати матросов, составлявших экипаж грязного грузового судна "Ахилл", даже в мыслях никто не посмел бы назвать трусом. Во время памятной для всей команды стоянки в ПортСаиде разве не Боб одним ударом нокаутировал здоровенного янки главного заводилу целой компании забияк. И разве не от кулаков Боба мячиками отскакивали прихвостни этого янки, вздумавшие вступиться за своего поверженного предводителя. А разве забыл кто-нибудь, как в Сингапуре, когда загорелся стоявший рядом с "Ахиллом" голландский танкер. Боб первым бросился в огонь и спас чужое судно от взрыва, а потом три дня угощал товарищей на полученные от голландца монеты. Помнили здесь и о том, как в Индийском океане свалился за борт десятилетний мальчишка - сын случайного пассажира, и снова Боб первым прыгнул в волны, вытащил ребенка. А в этот рейс в Батуми команда "Ахилла" вдруг перестала узнавать своего любимца. Был Боб высоким, длинноруким, плечистым парнем с широким, как у большинства негров, добродушным лицом, жесткими курчавыми волосами и большими глазами, в которых постоянно поблескивали лукавые искорки. И вдруг сейчас эти искорки погасли, взгляд сделался отчужденным, хмурым, от этого светлошоколадное в обычное время лицо Боба стало теперь совсем черным, словно смазанным сажей. Ничего определенного о причине внезапной перемены в своем настроении не мог бы сказать и сам Боб. Он только чувствовал, что с некоторых пор в его сердце закралась непонятная, непривычная ему тревога. Она тянула за душу, словно зубная боль, и не мог избавиться от нее даже ночами, впервые в жизни проводя их без сна, весельчак и крепыш Боб. Уже третьи сутки был в пути "Ахилл". И третью ночь не спал на своей подвесной койке в кубрике Боб Гаррис. Отчаявшись во всех своих попытках отогнать от себя грызущее беспокойство, Боб вышел на палубу. Стояла тихая южная ночь. Отраженные в воде яркие звезды расцветали в морских волнах сказочными золотыми многолепестковыми цветами. На минуту Боб, зачарованный прелестью этой ночи, забыл о своих тревогах. Он залюбовался зыбкой лунной дорожкой на черной бурлящей воде и даже подумал о том, что никто не вступит на эту дорожку, никто не узнает, куда ведет она. И сразу же, точно боль от ожога, заглушая все другие мысли, вновь поднялось в сердце забытое на миг беспокойство. Сразу стало холодно и тревожно и уже не казались больше золотыми цветами отраженные в воде звезды, и не манила, не звала никуда призрачная лунная дорожка. Впервые за всю его почти тридцатилетнюю жизнь Бобу было страшно и даже захотелось уйти с этого, вдруг ставшего непонятно пугающим, судна. Но недаром же вся команда говорила, что Боб смелый и решительный парень. Боб закурил крепчайшую сигару и стал думать, он решил вспомнить, когда же он заболел этим страхом. Вначале у непривыкшего к размышлениям Боба даже заломило в висках, но малопомалу голова освободилась от боли, мысли становились яснее. Боб вспомнил: всего лишь три дня назад беззаботный и, как всегда, веселый бродил он по шумным улицам портового городка в обнимку со стройной ясноглазой Суллой. Да, все было как обычно. А вот потом, уже после возвращения на "Ахилл", почувствовал он первые уколы страха. "Как же все-таки это началось?" - безуспешно напрягал свою малотренированную память Боб. И вдруг его словно nanfckn. "Ну, как же я мог забыть!
– почти воскликнул Боб.
– Сулла крепко поцеловала меня на прощание, и я поднялся по трапу. Слева у трапа стоял наш боцман Димитрос Ротос, а справа... справа старший помощник капитана Кицос Ботсос. Он был в плаще, темных очках и фу ражке, надвинутой на самые брови..." - Ну и что же, - спорил сам с собой Боб, - старший помощник у нас уже давно, что же здесь страшного?! Снова и снова стал он воскрешать в памяти мельчайшие детали встречи со старшим помощником и постепенно вспомнил все. Помахав Сулле на прощание рукой, он как и подобало настоящему моряку, не держась за поручни, взбежал по узкому качавшемуся трапу. На палубе стояли боцман Ротос и старший помощник капитана Ботсос. Боба удивило то, что обычно крепкий, не признававший никакой другой одежды, кроме легкой рубашки, Ботсос на этот раз был закутан в плащ. Глаза старшего помощника защищали темные очки, отчего лицо казалось темнее и старше, на самые брови была надвинута форменная фуражка. - Что с вами, господин старший помощник?
– участливо спросил Боб. Он уважал всегда веселого не в пример мрачному капитану Франгистосу помощника. - Проходи, проходи. Боб, - досадливо морщась, ответил Ботсос каким-то чужим, незнакомым голосом. - И верно, проходи, Боб, - посоветовал боцман, - чего докучать человеку вопросами! Не видишь разве, господин старший помощник болен. У него лихорадка, и глаза болят. Старший помощник капитана Кицос Ботсос оглянулся на грузчиков, кативших в трюмы "Ахилла" бочки с оливковым маслом, и вдруг засмеялся коротким, булькающим смешком. - Осторожнее, осторожнее, ребята! Не разбейте бочки. Это дело стоит больших денег. Теперь Боб готов был поклясться, что почувствовал гнетущее беспокойство именно с этого момента, когда увидел Ботсоса, точнее услышал его изменившийся, должно быть от болезни, голос, и этот булькающий, точно всхлип, смешок. Но как ни напрягал Боб свою мысль, он так и не мог сообразить, что именно встревожило его. Однако Боб недаром считался упорным парнем. И шаг за шагом двигаясь в глубь своей жизни, он все же воскресил в памяти события, полузабытые, давние, и снова, как в те, теперь уже далекие дни, болью и ужасом сжалось сердце. ...Боб родился вдали от этих мест на берегу широкой реки, медленно несущей свои тяжелые зеленоватые воды мимо крутых, поросших вечнозелеными лесами берегов. На крохотной полянке, между увитых лианами деревьев, вдали от больших дорог, притаились легкие бамбуковые хижины деревушки, где жил Боб. Впрочем, тогда мальчика звали не Бобом, у него было другое имя - певучее и длинное - Уиллиани. Так называла его курчавая чернолицая мама. Да у мальчика были и мать, и веселый, сильный тоже чернолицый, отец. Они очень любили маленького Уиллиани и хотя в хижине далеко не всегда имелась мука, но для мальчика все-таки всякий раз находилась и маисовая лепешка, и горсть сладких фиников. Бедные, но веселые люди обитали в хижинах этой затерянной в джунглях деревушки. С великим трудом раскорчевывая тропический лес, отвоевывали они у деревьев крохотные клочки земли, мотыжили ее, бросали в нее зерна и с надеждой глядели, как зеленеют первые всходы. Люди жили в постоянном страхе перед голодом, который мог в любой момент обрушиться на деревню, но не теряли бодрости духа. Вечерами, когда в темноте из черных джунглей доносилось рычание зверей и нельзя уже было больше работать в поле, жители селения разжигали на поляне большой костер. Огонь отгонял от деревни relmnrs и хищников. Под удары барабанов, под стон и свист самодельных дудок начинались танцы и песни у костра, и музыка далеко разносилась над таинственным и враждебным ночным лесом. Так шло детство Уиллиани. Когда мальчику минуло десятое лето, он впервые увидел белых людей. Они жили не в бамбуковой, а в брезентовой хижине, носили на глазах темные очки и где-то в джунглях, должно быть, имели свои поля, потому что каждое утро с восходом солнца уходили в лес. Только в руках у них были не деревянные мотыги, а насаженные на палки заостренные с двух концов железки - кирки, как они их называли и, наверное, очень дорогие ящики, потому что белые люди никого к ним не подпускали. Отец, который тоже стал ходить в лес вместе с белыми людьми, говорил, что пришельцы не мотыжат поля, а занимаются совсем никчемным делом: собирают какие-то красноватые камни. Потом белые люди ушли, но когда миновала пора дождей, опять вернулись в деревню. Вместе с ними появилось много других белых людей. Они привезли невиданные в этих местах машины, которые, как стадо диких слонов, ворвались в лес, и деревья трещали и рушились под напором их широких холодных стальных лбов. А потом по новой дороге в лес шли другие машины, стальными ковшами доставали они из глубокой ямы красные камни и с грохотом сбрасывали их в железные ящики - самосвалы, которые с сердитым фырканьем стадами бегали по новой дороге. Теперь уже вокруг деревушки не шумел лес. Рядом с бамбуковыми хижинами появились домики, которые можно было, как игрушки, собирать и разбирать. И домиков этих становилось все больше. Возле глубокой ямы откуда машины ковшами черпали красный камень белые люди строили свои каменные хижины, которые были куда выше самых высоких деревьев. Так прошли еще два лета. Белые люди, которые жили теперь в городке, говорили, что весь красный камень в этой земле и каменные хижины, в которых громче, чем звери в джунглях, рычали машины, и весь городок - все это принадлежит очень богатому человеку по имени Герроу. Никто в селении никогда не видел этого человека. Белые люди рассказывали, что Герроу живет далеко-далеко от этих мест в городе, таком большом, что в нем можно было бы поместить десять тысяч таких городков, как их. Еще говорили, что у Герроу есть сотни ям, где роют красный камень, что золото, которым он владеет, не поместить и в самой просторной хижине. Пастор в церкви, которая появилась теперь в деревне, заставлял людей мо литься за здоровье Герроу, который дал неграм работу и спас их от голодной смерти. Вместе со всеми за здоровье далекого господина молился и подросший Уиллиани. Отец и мать Уиллиани тоже молились за здоровье далекого господина. Теперь и они работали в глубокой яме со стенами из красного камня. Однажды Уиллиани, проснувшись утром, обнаружил, что отец и мать, должно быть, заторопившись, забыли завтрак, который обычно брали с собой в яму. Мальчик решил отнести им еду. На обратном пути Уиллиани зашел в уцелевший еще на окраине городка лес. Здесь, на берегу реки, была глубокая пещера, в которой часто бывал мальчик со своими приятелями. Сейчас, направляясь к пещере, Уиллиани заметил, что к ней ведут четко отпечатанные на мокром песке следы недетских ног. Бесшумно подкравшись к пещере, Уиллиани осторожно заглянул в известную только ему одному узкую трещину в стене. В пещере стояли двое белых людей. Один был высок ростом и, наверное, являлся начальником, потому что другой белый человек слушал его с почтительным вниманием. Высокий, лица которого Уиллиани не мог разглядеть, так как человек стоял спиной к трещине, говорил негромким, чуть хрипловатым голосом. - Вы хорошо сработали, Джонни. Шеф будет очень доволен. Это дело стоит больших денег.
– Он взглянул на часы и добавил. Осталось две минуты, и старик Герроу получит здоровый сюрприз, а наш Гюпон сорвет здоровый куш.
– Он умолк и засмеялся от удовольствия, коротко, с бульканьем, словно всхлипывая. Собеседник высокого в ответ громко и раскатисто расхохотался. Они притихли. Мальчику, внимательно смотревшему на этих людей, почему-то стало страшно. Прошла еще минута, и вдруг качнулась и поднялась к небу земля, взметнулось пламя, и тяжелый раскат грома потряс и лес, и реку, и все вокруг. Налетевший вихрь, как песчинку поднял Уиллиани и швырнул его в воду. Когда мальчик пришел в себя, над тем местом, где еще несколько минут назад был городок, клубилась прорезаемая вспышками пламени черная пыль. Так Уиллиани стал сиротой. Глубокую яму, из которой его отец и мать доставали красный камень, заровняла, уничтожила обвалившаяся от взрыва земля. Под ней нашли себе могилу все находившиеся в яме люди. Много лет прошло с того страшного дня, негритянский мальчик Уиллиани утратил свое имя и превратился в рослого сильного моряка Боба Гаррйса, но все эти годы в самых дальних глубинах его памяти жили звуки голоса и смех человека в пещере, лица которого он так и не видел. ...И вот теперь Боб больше не сомневался, что два дня назад он слышал тот же голос и смех. От этих странных булькающих звуков матросу Бобу стало так же страшно, как и тогда, когда мальчишка Уиллиани случайно подслушал разговор у щели пещеры. Непостижимым было только то, как старший помощник капитана Кицос Ботсос вдруг обрел этот голос и смех. Но на этот вопрос Боб Гаррис, как он ни напрягал свой ум, так и не мог добиться сколько-нибудь вразумительного ответа. Измученный и усталый больше, чем после самой трудной вахты, вернулся Боб в кубрик. Он так и не уснул в эту ночь, а утром позвал на корму боцмана Димитроса Ротоса и своего верного друга Ангелоса Рицаса и, усадив их на бухту просмоленного каната, поведал им все свои сомнения. Выслушав историю Боба, Димитрос - грузный, уже немолодой человек, насквозь пропахший морем, крепким трубочным табаком и машинным маслом, встал и, подойдя вплотную к товарищу, раскатистым басом спросил: - Да ты часом не пьян. Боб? Ну, чего ты мелешь? Старший помощник - не старший помощник, а какой-то бандит, который взорвал целый городок у тебя на родине! - Но ведь голос и, главное, смех. Если бы ты знал, как я запомнил этот смех, он ведь у меня вот где сидит!
– хлопнул себя Боб по широкой груди. - До сих пор тебе старший помощник со своим голосом и смехом никого не напоминал, а теперь напомнил. Что же, подменили его, что ли? Нет, брат, или это ты спьяна, или у тебя в голове того, боцман выразительно покрутил пальцем у виска, - ты лучше, как приедем в Батуми, сходи к доктору, у русских доктора лечат бесплатно. - Постой, постой дядя Димитрос, - нахмурил густые черные брови Ангелос, - а может, старшего помощника и впрямь подменили тем бандюгой... Ангелос умолк, сам пораженный неожиданной догадкой. После паузы раздумчиво добавил: - Сами знаете, ребята, - к русским идем. Тут всякое может случиться... - О чем это ты, Димитрос?
– услышали спорщики властный голос. Nmh оглянулись. Перед ними стоял капитан и владелец "Ахилла" Франгистос. Ангелос и Боб инстинктивно попятились назад, а боцман, перемежая свою речь солеными остротами в адрес понурившегося Боба, рассказал капитану о сомнениях и предположениях матросов. Франгистос, не перебивая, выслушал Димитроса и засмеялся. - Вот спасибо, старина Димитрос, развеселил ты меня. А я то сегодня проснулся, признаться, не в настроении. Ну, и комик же ты, Боб, - обернулся капитан к матросу, - прямо скажу: артист. Не тот, говоришь, голос и смех у старшего помощника!.. Ха... Ха... Ха... капитан Франгистос вновь залился смехом. Потрепав по плечу окончательно растерявшегося Боба и посоветовав ему поменьше пить и непременно подлечиться, капитан Франгистос медленно и величественно удалился. А через несколько минут он постучал в каюту старшего помощника. Капитан скорее почувствовал, чем услышал, как хозяин каюты подошел к двери. Негромко щелкнул внутренний замок, дверь распахнулась, на пороге стоял старший помощник капитана грузовою судна "Ахилл" Кицос Ботсос. Даже в полутемной какие он не снимал с глаз защищавшие от солнца очки и, словно в ознобе, все время кутался в мягкий шерстяной плащ накидку. Пропуская Франгистоса вперед, Ботсос совсем неприветливо буркнул: - Каким ветром, капичан? С чем хорошим? Франгистос, моментально сбросивший с себя маску напускной веселости, взволнованно рассказал Ботсосу о догадках матросов. Под пристальным ироническим взглядом Ботсоса Франгистос тускнел, ежился, как бы уменьшался в размерах: - Эх вы, "Кобчик", - презрительно перебил он капитана, - или как там вас по гиммлеровской картотеке. Мокрая курица вы, а не "Кобчик". И была же охота у гестапо связываться с такими паникерами, тратить на них деньги... - Ну, знаете ли!
– вспылил капитан.
– Русская контрразведка эго учреждение весьма серьезное. Вот я и взволновался. Ведь достаточно матросам поделиться своими подозрениями с русскими властями, как вами заинтересуются и заинтересуются пристально. Ботсос усмехнулся и ответил подчеркнуто беспечно: - Я сильно сомневаюсь, будет ли кто из ваших моряков не только давать показания, но и вообще разговаривать. Я честно пытался не поднимать ненужного шума и в порту тихонечко сойти с корабля. Но еще при нашей с вами, с позволения сказать, радостной встрече я пытался вдолбить вам в голову, что операция по устранению этого настоящего Ботсоса может и раскрыться. Тем более, что, как говорят, он был любимцем матросов. Ну что же, будем считать, фокус не удался, придется прибегнуть к аварийному варианту. Я же ставил вас в известность, что мы предприняли кое-какие меры. Но предупреждаю, машинку готовил не я, за точность работы не ручаюсь, могут быть сюрпризы. Поэтому советую не расставаться со спаса тельным поясом. Старший помощник встал, давая понять, что разговор окончен, сразу побледневший капитан Франгистос вышел из каюты... ...Наступила четвертая ночь плавания "Ахилла", судно уже вошло в советские воды. Как и в первые три ночи в пути, не спал, метался на койке Боб Гаррис... Разговор с боцманом и капитаном не только не успокоил Боба, но заронил в его душу новые сомнения. И чернокожий матрос решил любой ценой узнать правду. Не один Боб не смыкал глаз в ту ночь. Не спал и капитан Франгистос. Много мыслей и воспоминаний всколыхнула у него короткая беседа со старшим помощником. Этот человек, захвативший чужое имя, должность, каюту, явился к Франгистосу, когда его со общники уже покончили с настоящим Ботсосом. Капитану, как последнему мальчишке, даже не сообщили о задуманной операции, его просто поставили перед свершившимся фактом. А теперь этот человек Грэгса, о котором Франгистос не знал ровным счетом ничего: ни его имени, ни цели пребывания на "Ахилле", вел себя с капитаном, как с подчиненным. И, подготовив взрыв судна, вновь поставил его перед свершившимся фактом. "Попался бы мне этот молодчик в те годы " прошипел Франгистос. И тотчас же появилась новая мысль. Как этот вездесущий гюпоновский любимец Грэгс докопался до его, Франгистоса, прошлого. Ведь он так вжился в роль мирного капитана и владельца "Ахилла", что и сам порой не верил, что был когда-то инспектором гестапо в Афинах. Надо отдать должное Грэгсу, он нанес удар капитану в самое трудное для него время, как раз когда до Франгистоса стали доходить слухи о том, что кое-кто не забыл о старых делишках этого инспектора. Ну что же, он смирился с ликвидацией настоящего Ботсоса, он выполнит поручение Грэгса, выполнит даже ценою гибели "Ахилла", а потом получит страховку и улизнет так далеко, что никакой Грэгс его не добудет. Не спал в своей каюте и человек, принявший имя Кицоса Ботсоса. Он любил это состояние, когда нервы напряжены, все силы подчинены единой цели, голова ясна, и ни одна отвлекающая мысль не мелькнет в мозгу. Это состояние азарта, предчувствия удачи, нервного подъема появлялось у него всякий раз перед трудным и рискованным делом. А дело, на которое он был направлен сейчас, являлось труднейшим во всей его полной риска и опасностей жизни. Он был немного философом и вот в такие часы, накануне выхода к цели, любил поразмыслить о роли и призвании разведчика. Он уже видел свое имя вписанным в историю международной разведки. Он был убежден, что его дело, его талант явно стоили такой чести. Он перебирал мысленно вошедшие в эту летопись имена: безымянные лазутчики римлян и греков, Фуше, Николаи, Мата Хари, Локкарт, даже Лоуренс, что они по сравнению с ним?! От их рук погибали тысячи, может быть, десятки тысяч. Он поднимет на воздух миллионы, предаст тлену и разрушению города, заводы и главное - людей ненавистной страны, спутает все карты политикам и дипломатам, он подожжет мир и вдоволь насладится зрелищем мечущихся в огне человечишек... Вся его прошлая жизнь была лишь подготовкой к этой высокой цели, и он достигнет ее. Эти тщеславные мысли не отвлекали его однако от весьма практических забот. Произнося мысленные монологи о своем "высоком назначении", мнимый Ботсос в то же время не переставал размышлять и на самые прозаические темы. Хорошо натренированное самообладание позволило ему ввести в заблуждение паникера Франгистоса. Но хотя он и не подал вида, сообщение капитана сильно встревожило его. О, он лучше, чем этот недобитый гестаповец, знал русскую контрразведку. И ему очень не хотелось привлекать к себе внимание. Но этот слишком памятливый чернокожий спутал все его планы. И теперь придется использовать аварийный вариант. Потому, что уцелей хоть кто либо из команды "Ахилла", и тогда... При мысли о том, что будет тогда, руки становились непослушными, на лбу выступала испарина... Но он решил не поддаваться слабости и заставил себя думать о своих помощниках: "Ворон", "Кондор", "Чиновник"... Так назвал их Шеф. Он не был знаком с этими ребятами раньше, не знал, можно ли на них положиться. Словом, все было смутно, и от этого на душе становилось непривычно тревожно. Выпив стакан виски и несколько успокоившись, мнимый Ботсос тщательно уничтожил ставшие теперь ненужными бумаги, переложил из qbnecn чемоданчика в специально сделанные внутренние карманы в спа сательном поясе флаконы с химикалиями для зашифровки и прочтения тайнописи, невинные с виду автоматические ручки, каждая из которых по своим огневым возможностям соответствовала крупнокалиберному пистолету, радиопередатчики и приемники, способные уместиться в миниатюрном портсигаре, зажигалки-фотоаппараты. С величайшим благоговением вложил он в особые чехольчики пояса несколько цилиндриков, сделанных из легкого светлого металла. Соединенные воедино, эти цилиндрики превращались в грозное оружие. Оно должно было стать главной силой, главным козырем во всей его экспедиции. Начинив свой спасательный пояс смертоносными новинками промышленной державы Гюпона, старший помощник капитана вновь обрел спокойствие и продекламировал про себя хвастливую речь о том, что никогда еще ни один разведчик не имел снаряжения такого легкого, малогабаритного и безотказного, каким снабдил его всесильный Гюпон. Наконец, сборы были завершены. Ботсос надел теплое, сделанное из непромокаемой ткани белье, потуже закрепил спасательный пояс, натянул непромокаемый свитер и брюки, взглянул на часы: в его распоряжении оставались почти целые сутки. "Нужно получше выспаться", - решил он. Не снимая спасательного пояса, опустился на кровать, закрыл глаза и приказал себе уснуть. Ботсос проснулся от сильного стука в дверь. Ночь уже прошла, через неплотно прикрытые шторами иллюминаторы в каюту пробивались яркие солнечные лучи. Открыв глаза, старший помощник капитана не довольно выругался: он не любил, когда ему в чем бы то ни было мешали. Стук повторился. Опустив ноги в стоявшие у кровати мягкие туфли, Ботсос повернул ключ в дверях: - Войдите. На пороге с подносом, уставленным судками и стаканчиками, стоял осунувшийся, еще сильнее потемневший за время этого рейса Боб Гаррис... "Ага, это тот черномазый, который припомнил мои какие-то давние делишки", - усмехнулся про себя Ботсос. Но против воли страх острой иголочкой вновь кольнул его в сердце. Чтобы избавиться от страха, старший помощник с легкой усмешкой спросил: - Вы, Боб, давно сделались стюардом? - Боцман освободил меня от вахты, господин старший помощник, и велел разнести обед. - Уже обед! А я заспался, Боб!
– он усмехнулся.
– Проклятая лихорадка трясла меня всю ночь, забылся только под утро. Ну, показывай, что ты там принес. Но Боб не спешил опускать свою ношу на привинченный к полу каюты стол. Словно завороженный, глядел он на старшего помощника. Он снова услышал этот голос и смех, и прежний ужас вселился в не го. Ради того, чтобы услышать это и укрепиться в своем подозрении или освободиться от него, и напросился Боб разносить обед, но вот теперь, оказавшись с глазу на глаз с этим пугающим человеком, он оробел, смешался, и эта робость сгубила его. Ботсос, разгадав состояние матроса, спросил - теперь уже не скрывая издевки: - Ты что уставился на меня, Боб, в первый раз видишь, что ли? Боб молчал, а старший помощник закурил сигарету и теперь дымил, забавляясь положением. Как бы между делом, он крутил в пальцах одну из своих авторучек. - Ну, так что же ты молчишь, Боб, - повторил Ботсос. Боб по-прежнему понуро молчал, а старший помощник, решив окончательно позабавиться, продолжал спрашивать: - Может быть, я внезапно напомнил тебе кого-нибудь? - Напомнил!
– задохнулся Боб. Поднос с посудой задрожал в его руках. Посуда со звоном посыпалась на пол. Ботсос привстал и, касаясь груди Боба своей смертоносной ручкой, почти завизжал: - Что! Да как ты смеешь называть меня на ты?! Негодяй! Чернорожая обезьяна! Мерзавец! Последние слова переполнили чашу терпения Боба. Горячая кровь предков - все, много лет попираемое, но не убитое человеческое достоинство, - все закипело в нем и, не помня себя, не понимая глубины нависшей над ним опасности, Боб закричал: - Нет, это ты - мерзавец! Я узнал тебя! Ты долго прятался! Ты убил мою мать! Ты сжег целый город. Я ненавижу, я задушу тебя! Старший помощник слушал внешне спокойно, но все больше хмурясь, мысли его вихрились: "Что с ним делать? Стукнуть в подбородок или просто бесшумно пальнуть?!" Когда Боб Гаррис с криком: "Задушу! Убийца!" бросился к нему, старший помощник капитана, не раздумывая больше, хладнокровно нажал невидимую для постороннего глаза кнопочку на авторучке. Раздался легкий щелчок, и Боб, не добежав до своего врага, с тихим стоном рухнул на пол. Старший помощник капитана, даже не взглянув, переступил через распростертое тело Боба, достал из ящика стола пистолет и два раза выстрелил в потолок. На шум выстрелов в каюту вбежали капитан Франгистос, боцман, несколько матросов, в их числе и друг Боба - Ангелос. Он первый бросился к лежащему на полу бездыханному товарищу. Не обращая внимания на матросов, Кицос Ботсое шагнул к капитану, вытянулся: - Господин капитан, матрос Боб Гаррис вошел ко мне, чтобы подать обед. Вел себя странно, бормотал о каком-то голосе. Потом, видимо, в припадке душевной болезни, бросился на меня с криком: "Задушу!" К счастью, в моем кармане был пистолет. Я выстрелил в потолок, но Гаррис не остановился. Тогда, чтобы защитить себя от безумца, я выстрелил в него. Капитан Франгистос быстро оглядел молчавших матросов, картинно протянул руку старшему помощнику и четко, как слова приказа, произнес: - Вы поступили мужественно, господин старший помощник. Убив безумца, вы спасли не только свою жизнь, но и жизнь всего экипажа "Ахилла". Трудно сказать, какие беды мог натворить Боб в припадке безумия. А то, что Гаррис был безумен, могут подтвердить кроме меня и боцман, и матрос Ангелос Ротос. - Эдак каждого можно объявить безумным и застрелить, - закричал один из матросов. Не слушая возмущенного ропота, Ботсос приподнял рукав свитера, взглянул на часы и, многозначительно глядя на капитана, спокойно сказал: - Я за двадцать минут обязуюсь дать вам беспорные доказательства безумия Гарриса. Правильно поняв смысл слов "двадцать минут", капитан Франгистос испуганно побледнел, но все же подхватил: - И верно, ребята! Дадим господину Ботсосу время, которое он просит. Я убежден, что он приведет веские доказательства. Старший помощник капитана вновь взглянул на часы и властно сказал: - Поднимемся на верхнюю палубу. Неприятно беседовать по соседству с мертвецом. Там я при всех задам несколько вопросов боцману.
– И раздвинув плечом молча расступившихся матросов, он первым шагнул к трапу, ведущему на палубу. С палубы, слева по ходу, уже маячили вдали бело-синие гребни Кавказа. Взглянув на еле видимый берег, на пенный след бегущих гдето у самой суши прогулочных глиссеров, Ботсос обвел пристальным взглядом матросов, в третий раз взглянул на часы и чуть громче na{wmncn спросил: - Вы хотите услышать доказательства?! Так слушайте же... В ту же секунду металлический корпус "Ахилла" качнуло, завертело на месте и точно щепку подбросило вверх, словно подрубленные, с грохотом рухнули мачты, откуда-то из глубины трюмов вырвался столб пламени, и судно, хрустнув, как орешек, развалилось на несколько частей. Из всего экипажа "Ахилла" были спасены капитан Франгистос, Ботсос и боцман Димитрос, который почти не подавал признаков жизни. Остальные нашли могилу под обломками корабля. Когда катера и глиссеры со спасенными членами экипажа "Ахилла" входили в порт большого курортного города, солнце уже начало тонуть в побагровевшем море, и нежная синева теплой летней ночи спустилась на цветущие парки и скверы. Карета скорой помощи доставила моряков "Ахилла" в госпиталь, Ботсос на ломаном русском языке со слезами на глазах выражал признательность врачу, показывал на свой спасательный пояс, повторяя, что не помнит, как надел его в приступе лихорадки, и что только эта случайность спасла его от смерти. Со слезами и стонами Ботсос, сославшись на высотобоязнь, в связи с прыжком с палубы, попросил поместить его в палату нижнего этажа. Советские врачи удовлетворили эту просьбу спасенного иностранного моряка. Ботсос охотно отдал свою намокшую одежду, облачился в госпитальный наряд, но, едва санитар прикоснулся к его спасательному поясу, как больной впал в истерику. Он вцепился двумя руками в пояс и, сотрясаясь от рыданий и нервного озноба, умолял не разлучать его с вещью, которая спасла ему жизнь, клялся, что отныне никогда, даже на суше, не расстанется с этим поясом. Вызванные санитаром врачи расценили эту причуду Ботсоса, как следствие только что пережитого им глубокого нервного потрясения и, недоуменно пожав плечами, разрешили, чтобы не тревожить спасенного моряка, оставить ему пояс. И вот укутанный одеялами и обложенный грелками старший помощник капитана задремал на кровати... Прошло несколько часов. В соседней палате боцман "Ахилла" Димитрос, который пришел, наконец, в себя, со слезами на глазах рассказывал врачу о кровавых происшествиях на судне, о догадке своего убитого друга. Доктор поблагодарил иностранного моряка за интересное сообщение, доложил о своем разговоре в Управление по охране общественного порядка и решил навестить палату Ботсоса. Дверь палаты оказалась запертой изнутри и ее пришлось взломать. Зато окно в парк было раскрыто настежь. На кровати лежала аккуратно сложенная больничная одежда человека, который выдавал себя за старшего помощника капитана грузового судна "Ахилл". Кицоса Ботсоса и его спасательного пояса в помещении не было...