Молчал и Зудин.

Так они молчали минут, наверное, пять, не меньше. Потом Истомин, словно решившись, сказал "ладно!" и стал развязывать тесемки своей обтрепанной папки. Раскрыв папку, сунул Зудину под нос какой-то лист, сказал "вот!" и отвернулся.

Зудин принялся разглядывать бумагу. Это был точно такой же табель, за эту же самую неделю, только в тех клеточках, где в первом табеле стояло "р", здесь стояло "п" - прогул.

– Это что еще за двойная бухгалтерия? - удивился Зудин.

Истомин не сразу ответил. Он как-то обмяк - плечи будто опали, голова опустилась и голос полинял, скорее всего оттого, что Зудин никак не прореагировал на его истерику и прямое оскорбление, не то чтобы сдержался, а просто не прореагировал, не заметил самым естественным образом. Промелькнула мысль, что Зудина на горло не возьмешь, что он и сам умеет, если надо, глотку драть, но ему не надо, он свое уже оторал, и для него все это семечки. И от этой мысли Глеб Истомин скис, сломался, потух.

И он стал искать мира с Зудиным, улыбнулся виновато и проговорил уже искательно:

– Сейчас все объясню...

Но и этот искательный тон Зудин не принял во внимание.

Он просто стал ждать объяснения, и все.

– Понимаешь, Герман Васильевич, они что прогуляли, то прогуляли. Но отработают. Как чуть заартачится - я ему этот табель под нос: мол, хочешь, чтоб прогул пошел в бухгалтерию? И он как миленький. Надо - дров заготовит и территорию приберет. Прогульщики - они самые послушные бывают. А за понедельник он мне отработает, нормально получается.

– Так, - сказал Зудин, - нормально.

И посмотрел на Истомина, даже можно сказать, с интересом.

Надо сказать, что Зудин не с луны свалился сюда, в мехколонну и на прорабский участок старшего прораба Истомина. Он прошел все ступени служебной лестницы дорожного строителя - от подсобного рабочего до начальника мехколонны. Долго работал бульдозеристом - хорошим бульдозеристом был, потом, по мере окончания старших курсов института, - участковым механиком, старшим прорабам, главным механиком, главным инженером.

Так что он не с неба свалился и знал, что бывают между рабочими и прорабами конфликты, знал, что бывают сбои не только у техники, но и у людей, знал, что нельзя покрывать пьянство и разгильдяйство, знал также, что нельзя-то нельзя, а бывают случаи, когда следует поступить через нельзя все бывает. Все это Зудин знал, все видел, все испытал. Но такого, чтобы мастер, прораб использовал самый натуральный шантаж как рычаг власти, он не встречал ни разу.

Поэтому он и посмотрел на Истомина с интересом, сдерживая подкатывающую к горлу волну негодования.

Истомин уже жалел, что раскрыл свою двойную бухгалтерию, он понимал, что просчитался, зашел не с той карты и вместо сочувствия вызвал в начальнике непримиримость, которую тот пока дипломатично скрывает. В то же время он вспомнил, как юлил однажды тот же Моторин, как упрашивал не ставить прогула, как - классный бульдозерист! - мыл полы в вагончиках, он вспомнил это и усмехнулся.

Зудин понял эту усмешку, он словно расшифровал этого человека, читал его мысли, но выводов не делал, рано было делать выводы.

Он снова достал бумажник и извлек из него расчеты геодезиста.

– Давай проверим твои кубы.

Эта проверка тоже не предвещала ничего хорошего.

Вернувшись с участка, Зудин сочинил тогда убийственный приказ со строгим выговорам и с удержанием трети зарплаты, но что треть прорабской зарплаты по сравнению с тем перерасходом заработной платы, который Зудин фактически вскрыл!

Он написал заявление в партийное бюро, но с разбором дела на партбюро пришлась отложить. Секретарь - он же зам по общим вопросам - был тогда в командировке: доставал запасные рессоры для "Магирусов". А потом Истомин получил травму ноги, которую Сеня Куликов умудрился оформить как производственную. На самом же деле он просто напился на дне рождения у Моторина и, возвращаясь домой в сильно пьяном состоянии и буйном настроении, свалился в яму и сломал ногу.

Теперь он пребывал дома с загипсованной ногой и копил злобу на Зудина, на Славку, на геодезиста Петра и на всех, кто попадал в круг его невеселых мыслей.

БАЛОК ВАЛЕНТИНЫ ВАЛЕНТИНОВНЫ

ПОЛГОДА НАЗАД И РАНЕЕ

Зудин чувствовал, что дело идет к снятию. Он знал, что в тресте лежит коллективное письмо, подписанное более чем десятком рабочих, письмо-жалоба, в котором скрупулезно собраны его большие и малые промахи и где, как в каждой жалобе, естественно, присутствовали небольшие пережимы и передержки; прямота и резкость проходили как откровенная грубость, требовательность и борьба с нарушением трудовой дисциплины превращались в администрирование, упорядочение заработной платы - в пренебрежение интересами рабочего класса. Как будто сам Зудин не из рабочих и жмет соки для личной выгоды... Не забыли в тресте и "зеленого мастера" Славика, как Зудин, несмотря на прямое указание управляющего, не отпустил его жениться. Правда, окончилось в данном конкретном случае все более или менее благополучно и как бы превратилось в шутку, в веселую историю, но факт прямого неповиновения был, и от этого никуда не денешься.