– Баккалао - это одно из самых распространенных рыбных блюд в Испании, объяснил Педро Буэна.

Или: "То, что ты должен отдать племянникам, лучше съешь с хлебом и запей вином".

Смешные указания на дверях туалета. На одной двери большая надпись: "Здесь - да!" Это ясно, что сюда можно входить мужчинам, ибо, как правило, посетители "Дома Андалузии" - мужчины, любители андалузской песни. На другой двери табличка: "Здесь - пет!" Ясно, что это для дам, редких гостей в подобного рода кабачках.

Закончили мы ночь в итальянской траттории на улице Альфонса Шестого. А здесь прожекторов не было, и фонари были газовые, и улицы пустынные, шаги шлеп-шлеп; и дома средневековые. Тишина, редкие прохожие - XIX век. В траттории было пусто, только в углу за столиком при свечах сидела замечательная итальянская актриса Лючия Бозе с двумя своими приятелями.

Музыканты узнали Педро Буэна. Сразу же заиграли андалузскую песню. Буэна покачал головой.

– Что-нибудь другое, ребята, - попросил он.

Гитарист, высокий, с длинными баками, с громадными руками - его тоже зовут Педро, - обернулся к товарищам, чуть кивнул головой, те положили инструменты на колени, и Педро заиграл на гитаре протяжную, странную, тревожную и грустную песню.

– По-моему, это переложение с лютни времен Филиппа Второго, - шепнул мне Буэна.

Педро услышал его - музыкант точно читает артикуляцию.

– Си, - сказал он.
– Молодец, художник!

В тратторию вошел пожилой пьяноватый сеньор с молоденькой девочкой. Хуан Мануэль потом объяснил:

– У нас раздельное обучение, и до сих пор в школах учителя уверяют своих подопечных, что детей мама привозит из Парижа. Сексология запрещена к изучению цензурой. Даже ботанику у нас изучают с купюрами. Отсюда трагедии - запретный плод сладок, а незнание всегда рождает преступление или глупость. Поэтому, видимо, тираны так боятся науки.

Хуан Мануэль поднялся из-за стола.

– Завтра переезжай ко мне, - сказал он.
– С самого утра. А сейчас, извини, мне еще надо увидаться кое с кем.

Рано утром встретился со старым испанским другом. Мы были знакомы по Москве.

– Пожалуйста, будь осторожен. Нам стало известно, что в Бургосе еще до открытия процесса над басками уже подготовлен смертный приговор пяти товарищам. Хорошо, что ты вчера ходил по музейным тавернам. Хорошо, что ты не был в театре. Наша подруга, актриса Хулиетта Пенья, бросила в зал листовки и закричала: "Господа, как вы можете спокойно смотреть пьесу, когда пять человек приговорены к смерти!" Театр был оцеплен полицией, вместе с испанцами арестовали по ошибке немецких, итальянских и французских актеров, которые приехали на Первый международный фестиваль театров. Они сказали журналистам, когда их освободили из полиции, что, если Хулиетту Пенья не выпустят, они откажутся выступать в Испании. Полиция сейчас неистовствует. Повсюду полно агентов. За тобой здесь, естественно, смотрят во все глаза.

(...Сегодня я сделал в дневнике лишь одну запись: "Достоевский, Лермонтов, Гоголь, Толстой и Пушкин были запрещены в Испании с 1938 по 1958 год".)

Он ударил кулаком по мраморному, в серо-голубых разводах, столику и, застонав, опустил голову; глаза зажмурены, резко обозначены желваки, морщинами сведен лоб.

Многие сидевшие в столичном фешенебельном "Моррисоне" обернулись: моего спутника знают в Испании, потому что он один из виднейших современных писателей. (Я не могу назвать его имени: введенное чрезвычайное положение предполагает арест за оппозиционные выступления; я буду называть моего друга "Антонио".)

– Не могу, - прошептал он, - не могу больше. Не могу. Не могу!
– крикнул он и посмотрел на благополучных, красиво одетых людей, собравшихся в этом кафе.
– Слышите, вы?! Не могу больше!

Люди улыбнулись: "Наш талант шутит, они все такие озорники, эти писатели". Люди улыбались; завтра они станут рассказывать об этом случае знакомым наряду с тем, какое вино они пили, и сколько стоила порция "кальос а-ля мадриленья", и как была одета Пепита, жена торговца одеялами из "Ереро и Наварра"; они были благодарны случаю видеть живого, известного молодого Антонио, а он заплакал. Он старался сдерживаться: он испанец, а это значит - гордость и мужество, но слезы катились по его щекам, и он не вытирал их.

...Рассвет был серым и осторожным, как филер. Антонио гнал машину по чисто вымытым, пустым мадридским улицам, и пальцы его побелели оттого, что он яростно сжимал руль, словно стараясь сломать его.

– Ложь, - говорил он, - кругом ложь. Мы погрязли во лжи. Мы лжем миру, лжем друг другу, лжем самим себе. Демократия в Испании, новый курс! Не лгал мой отец, он был коммунистом, и за это его расстреляли. Не лгут наши ребята, которые выходят под пули. А мы... Говорим полунамеками, рисуем полутонами. Демократия в Испании...