Штирлиц тем временем упорно дергал кран умывальника, приняв его за ручку двери, и думал, почему раньше он открывал дверь - не было мокро, а теперь мокро. Вскоре в умывальнике кончилась жидкость. Штирлиц с удовлетворением оторвал кран и стал думать, почему дверь так и не открылась. Появился Борман с разодранным мундиром. Он хотел оспорить приоритет на право поиздеваться над операми. Его соперником был небезызвестный медведь, решивший подкрепиться.

– Ну кому бы по морде дать?
– вслух спросил Штирлиц, искоса поглядывая на Бормана.

– Там!
– сказал Борман, показывая в сторону пруда и отскакивая на почтительное расстояние.

– Понял, - сказал Штирлиц, мучительно вспоминая, куда же он дел вчера кастет. В поисках кастета они с Борманом провели все утро. Наконец в горшке из-под каши ( которая, надо сказать, была сделана, конечно же, из тушенки ), стоящем в печке Борман обнаружил нечто весьма похожее. Партайгеноссе понимал, что если он покажет Штирлицу кастет, то пары выбитых зубов ему не избежать. Поэтому он осторожно положил кастет на стол и вылез в окно.

– Ну?
– спросил Штирлиц весьма равнодушно.

Борман показал пальцем на стол и исчез в лопухах.

Штирлиц увидел свой любимый кастет, и лицо русского разведчика запылало любовью к родине.

– Борман!
– ласково позвал Штирлиц.

– Меня нет, - сказал Борман, быстро высунув голову из лопухов и молниеносно исчезнув там вновь.

– Ну ладно, - сказал Штирлиц довольно прозаично. Борман затаился в кустах. Штирлиц поправил портупею, лихо сдвинул набок буденовку и отправился расправляться с нехорошими людьми.

Нехорошие люди сидели каждый в своей яме и громко вопили. Наверху нервничал крупный толстый медведь. Веревочка на редкость крепко связала ему все лапы, и он не знал, как обычно освобождаются от таких вещей. Появление Штирлица обрадовало его. Медведь заворочался и попытался завилять хвостом. Штирлиц таких выражений преданности не заметил и, достав кастет, ласково улыбнулся. От сильного удара у медведя потемнело в глазах и также в ушах. Посыпался песок в одну из ям, и Штирлиц начал материться - он зацепился за одну из веревочек, расставленных Борманом. Сидевший в яме майор протер глаза и громко чихнул.

– Ага, - сказал Штирлиц, сняв сапог и поправляя портянку. Глубокая интуиция и невероятная находчивость позволили опытному разведчику догадаться, что в яме кто-то сидит. Через полчаса Штирлиц догадался, что это не Борман. Еще через полчаса он понял, что это не Кальтенбрунер - тот спрыгнул с самолета по пути в Москву и приземлился как раз в Нюрнберге. Через час Штирлиц посмотрел в яму. Майор увидел его и поправил сползший набок китель.

– Сидишь?
– с участием спросил Штирлиц.

– Ну да вот, сижу, - подтвердил майор.

– За что?
– спросил Штирлиц.

– Вообще то ни за что...
– начал майор рассказывать трагическую историю своей встречи с партайгеноссе Борманом, но Штирлиц прервал его при помощи своего кастета.

– Кого же поймал этот Борман?
– вслух сказал Штирлиц, деловито шаря по карманам вытащенного из ямы майора. Помимо запасных шнурков и носка с махоркой майор принес с собой также и ордер на арест Штирлица. Русский разведчик заметил ордер только после того, как порвал шнурки и выкурил махорку.

– Каждая свинья с собой бумажки таскает, прямо как взрослая, - злобно сказал Штирлиц, выражая тем самым всю свою ненависть к бюрократии. Развернув ордер на свой арест, Штирлиц внимательно, как мог, перечитал его и, сказав "Нахал", врезал только что очнувшемуся майору еще раз. Майор упал навзничь и страдальчески заохал.

– Нет, ну кому бы в морду дать?
– думал вслух Штирлиц, изготавливая из ордера самокрутку. Для таких целей томно охающий майор уже не годился. Борман бегал где-то поблизости, но в зоне недосягаемости. Штирлиц ласково потрепал майора по щеке и пошел исследовать следующую яму.

– Ну Штирлиц, - умоляюще пропищал майор, держась за свернутую челюсть. поедем же в Москву... Тебя там вождь ждет...

– Товарищ Сталин?
– благоговейно переспросил Штирлиц.

– Да он же, черт бы его... то есть тебя... то есть меня... Ну, в общем ты понял, кого...

– Щас в глаз, - злобно сказал Штирлиц, поигрывая кастетом. Ехать в пыльную Москву не хотелось. Штирлиц не мог обменять парное молоко, комаров и Бормана на какую-то Москву, но к товарищу Сталину он питал симпатические чувства любимый вождь всех времен, народов и поколений мог бы гордиться этим, но он про это не знал. Штирлиц вздохнул, поправил сапоги и сказал: