6 мая 1997

Роберу Лафону с признательностью.

Все здесь есть чудо И чудом может измениться

Шри Ауробиндо Savitri

Бигарно

О, малыш

О, малыш... Ты, ищущий, ты, стремящийся, верящий в Дьявола или Бога - и во все подобное - верящий в Любовь, и это счастье, и это несчастье, ведь как знать, кого любить, кого ненавидеть - и во все подобное - и ты ударяешься и кричишь, смеешься, плачешь - и это так похоже, и так хотелось бы, о! нечто иного, что не было бы подобно, чего так не хватает, это как дыра в центре наших жизней, как никогда не удовлетворимая жажда, как всегда одинаковый крик, который рядится в красное, черное, белое и все цвета неизведанной радуги; и так хотелось бы, так хотелось бы нечто, чего не знаешь, что всегда было там, чего там всегда хватало, и стремишься и бежишь... за тем, что есть там, к тому, что есть ты - и кто есть ты? Ты мудрец, ты смышленый, и ты ничего не знаешь; ты влюблен, и ты больше не влюблен, и ты больше не знаешь; ты бродяга и бунтарь, но все бунтует, и ты не знаешь, почему; ты верующий и неверующий, и ты не знаешь, во что ты веришь или не веришь, и все же нечто в глубине тебя еще верит и верит и хотело бы верить в Дьявола или Бога, но лучше в нечто, что было там всегда, любило всегда, что было бы Маяком навсегда, извечной радугой в этой Ночи, где все время за чем-то гонишься, и которая кажется так похожей на Ночь всех наших Предков, которые неотступно преследуют нас и рассказывают нам о своих смертях, и о стольких подобных смертях, и о стольких умерших любовях, и о столько раз обманутой Вере. Так что бежишь, бежишь, и это навсегда? Убегаешь туда, убегаешь сюда, но все побеги всегда обманчивы, и столько ловушек, как если бы все было ловушкой, и все же бежишь в Надежде, как если бы Надежда была единственным биением Жизни, и будем ли мы всегда обмануты? О! что же есть там, что было бы всегда-всегда, как наконец-то удовлетворенная Любовь, как крик, ставший песней, ставший небом и радугой в небесах, как наконец-то удовлетворенная бездна жажды, ставшая необъятной, как все моря, ставшая ОДНИМ со всем сущим, без стен, без деления на "я" и "ты", без дьяволов и богов, без "нет" и "да" и еще раз "нет". О! что же есть там, что было бы "Да" во всем, без стен, без еще другой вещи, в единой Вещи, которая есть и которая есть все, которая объемлет все, которая поет везде. О, малыш моего сердца, это тебе хочу я рассказать, это твой Секрет, и это мой Секрет и наш Секрет во всем, что печалится и кричит и настойчиво просит того, что есть там и что удовлетворило бы все эти смерти, которые преследуют нас, все эти напрасные костры, все эти века, которые плачут в нас и надеются еще и еще и всегда. Есть Чудо, не найденное всеми нашими Науками, которые не знают ничего, не найденное всеми нашими Храмами, которые рушатся всегда, не найденное всеми нашими Верами, которые возобновляются с нуля всегда, но которые все же возобновляются - потому что Чудо есть там, в глубине человека, который рядится в черное, голубое, красное, но это только одежда, не так ли? Есть Материя, начало и конец всего, начало, которое никогда не начиналось и которое надеется всегда; есть Человек, которого еще нет и который всегда ждет свой Секрет, который есть там, свое Чудо, которое есть там, в своей Материи, как в звездах и всех океанах и всех радугах. Эта Материя, твоя Материя, что это такое? Это Чудо, какое оно? Этот Секрет, который удовлетворил бы все Века и исполнил бы все труды... Есть Чудо в этой Материи, но надо добраться туда. Так что, если ты хочешь этого, послушай эту сказку на никаком языке, рожденную изо всех веков, которые тоже хотели бы этого.

1

Старец

Жил-был старый-престарый человек. Никто не знал ни сколько ему лет, ни как его зовут. Он жил на высокой горе, там, где великие реки берут свои истоки; вот, впрочем, почему его называли человеком истоков, а другие называли его человеком без имени, а некоторые шалуны прозвали его человеком "без-нет", потому что он никогда не говорил "нет". Он смотрел на снега, поверьте мне, на столько снегов, и это было таким поглощающим, что иногда он отправлялся в другие снега, в неведомый здесь край. У него там был большой ледник, как пирамида, которую называли пирамидой-изо-льда, и утренний свет на гранях льда был таким искрящимся и немного розовым, что иногда она уходила в великий свет неизвестного здесь солнца. Этот человек без имени, без возраста, знал так много всего, что иногда грезилось, как его любовь течет как маленькая речка, которая бьет там ключом и разливается на равнинах, впадая в великую реку среди стольких людей, которые имели столько имен и рождались в четырех стенах. Его взгляд уходил далеко-далеко, туда, к этим людям и этим равнинам, так далеко, что иногда он переходил на другие равнины, сегодняшние равнины или более поздние, или же эти равнины были до людей? И его любовь текла и терялась вдали, как великая река, смывая мертвые тела, печали, унося прах и гирлянды и потерянный смех, черные и розовые наносы, унося все это к древнему Морю, которое хранит все. И он тоже, этот старец без имени, хранил все свое богатство - столько печалей и потерянного смеха, и столько мужчин и женщин со столькими именами и столькими солнцами или ночами, прошлыми, сегодняшними или будущими - в одном чреве, таком глубоком, что иногда он сам поглощался в этом чреве, ничейном, таком древнем, так далеко, что иногда он выходил на другую сторону всех глубин, всех печалей, всех криков и всего смеха, выходил к Морю неведанного края, которое, однако, было как маленький источник всего, что есть здесь, всего свежего, всего юного, всего искрящегося смехом, куда он погружал свои шаги и пил снежные звезды - было ли это сегодня, было ли это всегда? И старец без имени смотрел, смотрел далеко туда, в то "там", что искрилось здесь, и его глаза раскрывались, становились голубыми, как море, обрамленное пеной или льдом, а затем они снова закрывались, как всегда, в бездне без названия, которая была им самим, во времени без времени, которое было им самим, в ослепительном богатстве какого-то потерянного галиона, и старец не знал, смеялся он или плакал, он не знал больше ничего отсюда или оттуда, и это было наполненным, как все моря, как все бьющиеся сердца, и это было ничем, как крик пролетевшей трясогузки, секундой после того, как она выпила маленькую жемчужину из водопада.

2

Мать истоков

В этом сердце, однако, жила старая печаль, которая проходила через все печали, как весны и зимы и приливы и отливы проходят под столькими лунами; эта печаль проходила через столько смеха и радостей, потерянных, затем обретенных и еще раз потерянных под столькими обликами, любимыми и исчезнувшими, и еще раз найденными, как маленький источник с новой, совершенно свежей каплей, уже ушедшей, как трясогузка, которая пропела все и взлетела - и к какой Судьбе, всегда одинаковой? И кто же ткет эту песню, кто вливает эту каплю в великую Реку, к какому Морю, всегда одинаковому? Капелька человека, что это такое? И было нечто, что шевелилось в этом старом сердце, по ту сторону печалей, по ту сторону жизней и обликов, как если бы все уже было прожито и, однако, было бы новым, совершенно новым, как если бы еще что-то не было прожито, имело бы еще жажду, проливало бы еще одну каплю для... чего? Этот Старец стольких сердец и стольких обликов мог бы раствориться там в старых снегах и сделать еще одну снежинку, из ничего, в великом изумлении, всегда одинаковом, для другого взора ребенка или старца, подобного ему, и водопад снова забрызжет своими маленькими бусинками, и птица снова испустит свой крик, и люди, там, в четырех стенах, возобновят свою любовь и свои печали и свои часы, так быстро кончающиеся, и свои истории, всегда одинаковые? Он смотрел, этот Старец, и каждая секунда, каждая капля и каждый крик были наполнены вечностью, они были наполнены бесконечным богатством, и его сердце зашевелилось, не в силах заполнить эти полости бездонной любви, не в силах дать так много, дать это "нечто", влить еще одну каплю - и, возможно, из-за того, что в мире так много печали, так много жаждущих тел, так много детских смертей, без своей трясогузки, так много людей в четырех стенах без своего маленького водопада, то стоило ему, этому Старцу, вливать и вливать еще одну каплю? Как если бы ожидалась одна чудесная капля, которая изменила бы все. К чему еще одна снежинка в древних снегах? К чему это Богатство, которому никто не внемлет? И все было полным, и всегда была эта пустота. Какому же сердцу я расскажу свой Секрет, если ни одно из них не знает своего подлинного биения? Кому я поведаю Секрет этой капли, всегда новой, этого Богатства маленького человечка? Какому малышу поведаю я о его настоящем вопросе?

Тут явилась Великая Госпожа истока. И Старец снегов остолбенел. Она была прекрасна, о! как невиданное создание, как чистая капля, которая содержит в себе все капли, как радужный свет, который содержит все снежные звезды, и ее длинные золотые волосы предстали как утренняя заря на большой пирамиде изо льда, излучая солнечную радость, нежную и сладостную, как если бы все было готово расплавиться в этой улыбке, и все и навсегда исполнилось и растворилось бы в этой великой мантии любви. Это длилось всего лишь секунду, но было так, как если бы все времена достигли своей Цели, как если бы все печали, все смешки были поглощены собственной жаждой, которой была Она. Возможно, это была Мать Миров. Но эта Любовь, как будто бы с другой стороны всех глубин, всех печалей, всех ночей, всех дней, которые возобновлялись, чтобы выпить еще раз эту единственную чистую каплю... Ошеломленный, Старец закрыл свои глаза; одна секунда, которая содержала в себе все секунды, прошлые, грядущие, неизвестные, которые взывали, чтобы еще раз возобновилось это Чудо, как если бы смерти никогда не было, никогда не было печалей, никогда-никогда - это было всегда-всегда, единственная капля всех миров, единственное биение всех жизней. И он посмотрел еще раз. И все было по-прежнему, и все изменилось. - О, Старец, не сокрушайся... И ее взгляд сосредоточился на маленьком водопаде и ручейке, всегда одинаковом, и на тех равнинах, совершенно розовых, и на этих людях. - Моя река не всегда несет к моему великому Морю этот прах, и эти печали, и эти крики, а также эти поблекшие гирлянды и этот смех, так рано угасший, и эти биения, которые не отбивают ничего. Прислушайся-прислушайся к великой Жажде, которая поднимается через смерти и руины, и детей несчастливого дня, и жестокие ночи, которые терзают, чтобы растерзать самих себя и выкрикнуть наконец свой единственный Крик, исторгнуть свою единственную запечатанную Любовь, свою осмеянную Радость, не оправдавшую надежд, свои смерти, которые все умирают, чтобы наконец-то найти Жизнь, свои храмы и своих ложных богов, которые рушатся, чтобы освободить то, что бьется там, в их подлинном сердце, как в прибое вселенных. Прислушайся-прислушайся к великой Жажде, которая поднимается и которая выметет всю эту тину и эти живые смерти, которые никогда не жили настоящей секундой, никогда не пили чистой капли, как твоя кричащая трясогузка... Великая Богиня помолчала секунду, которая была как все секунды - в одной, как все время - в одной улыбке. - Я жду... я жду ребенка земли, чистый крик, который прокричит для всех людей. Мне нужен... мне нужен крик человека, который пробьется через этот старый прибой печалей и старый никчемный смех, и старые дни, которые занимаются ни на чем. Моя ночь прячет Секрет, моя Боль прячет Секрет, моя Смерть и мои ложные боги прячут высочайшее Зарождение - но нужен, нужен настоящий крик, который сорвет с меня все эти маски, которые держатся только и прямо на Ничтожестве старого мира и старых больных людях. Я жду... я жду этой чистой капли, которая брызнет из несчастных веков. И Она замолчала. Затем Она добавила, на этот раз степенно и строго, как спокойная буря, которая нависла над черным горизонтом. - Моя Боль хочет получить отклик людей... не важно, каким средством.

И снега снова затянулись молчанием.

3

Одна Секунда

Но безмолвие давно висело под покровом ночи мира; оно невозмутимо, ибо знает свой Час. И люди живут, не зная, что есть Час и секунда, где все подсчитано и выверено. Секунды проходят, как кричащая трясогузка.

И вот, там, в Морском крае, вскрикнула чайка. Юнга, живущий у Моря и любящий приключения, как все моряки, решил отплыть к Великой Реке - но он даже не знал этого, или еще не знал. Ибо уже давно, возможно, в течение веков, вещи вибрируют внутри, затем они невнятно прорываются наружу, не зная почему или каким путем, по случаю испущенного крика, по случаю повеявшего ветерка; знать бы, что происходит в эту секунду и какой крик веков она пронзает, или какой старый неизвестный человек вдруг оказывается в биении иноземного сердца, в другом краю, как если бы все сходилось и пересекалось под одним и тем же небом и так похожими широтами одного и того же человека отсюда или оттуда. И много ли людей в это верят? Поистине, приподняв один маленький камешек, можно найти всю вселенную.

4

Жан-Идиот

В этой бухте также прошли годы. Парусники изменили свою форму, прошли каравеллы и шхуны, затем суда для ловли тунца, как и суда для ловли омаров, затем старые плоскодонки, но матросы всегда оставались одинаковыми, и перламутровый свет октября наполнял сны некоторых людей. - Меня называют Бигарно*, но это меня не волнует. Так и шел наш малыш, который был достаточно большим, уж поверьте мне, по набережной Сент-Брэнэ, в сопровождении своего пса Ника - сокращенно от имени Коперника, великого бретонца, который открыл, что земля не находится в центре вселенной, за что и был проклят нашей Святой Матерью Церковью. Но, боже мой, что же не находится в центре вселенной? Даже маленькая чайка во взмахе крыла и пателла** в своей раковине... Он шел, держа весло на плече, а нос - по ветру. - Норд-вест, Ник, держим курс на Тайлефер. Ник встряхнул головой и ткнулся носом в рыболовные сети, которые сушились на пристани. Между прочим, это дедушка Людовик построил эту пристань, другой великий бретонец (который не проектировал Эйфелеву башню, для чего надобно иметь инженерный диплом), но которой поднял якорь с одной миловидной бретонкой, бросив свою безутешную бабушку - такова жизнь. (Боже, упаси их души.) Душа ли это жизни, или душа смерти - сие неизвестно, но ветер был попутным, а море - спокойным, что как раз и нужно для того, чтобы плыть на Тайлефер или Бель-Иль*, такой прекрасный, самый прекрасный из всех островов. И вот вам, на краю пристани (как раз то, что нужно) - Жан-Идиот, лучший друг Бигарно, после его собаки. Еще бы! Жан был идиотом самого прелестного типа после или, скорее, перед несчетным количеством не-идиотов, которые "шли туда, не зная куда" - такова жизнь. (Боже, упаси их души, или Дьявол... в конце концов, никогда не известно.) Жан стоял там, как штык, с кепкой, сбитой на затылок и рыжей челкой, а его голубые глаза, как бездонное море, смотрели на вас... с изумлением... как если бы никогда такого не видели - Жан на все смотрел с изумлением, как в первый раз в жизни, и в его глазах была какая-то отрада, как если бы он видел перед собой саму Деву Марию и не верил бы своим глазам. - Эй, Жан! Привет, браток! Попутный ветер, легкий бриз. - Гхо, гхо... Гхо. Это все, что он мог сказать, потому что он был также немым (вероятно, от изумления, с момента рождения на этой планете). Однако, он не был пьян, благо что он признавал мюскаде** среди всех прелестей этого мира, примечая всех молодцов, которые угощали его и сами хорошо веселились. - Эй, Жан! Глоточек мюскаде? - Гхо, гхо... Гхо. Непонятно, что забавляло тех молодцов, но Жан заставлял их смеяться так, как первый раз в жизни. Конечно, Жан ежедневно отхлебывал мюскаде (возможно, даже несколько раз за день), как если бы в мире не было большей доброты, благо что отец его был неизвестен. Так что было непонятно - то ли он вечно пьяный, то ли идиот, ни откуда он вышел, ни кем благословлен, ибо кому еще не выпадет знать своих прародителей? (Увы, у него не было никакой родни.) Впрочем, поговаривали, что он был сыном Марии, потому что Марии есть везде - такова жизнь. Но сам Бигарно вовсе не верил, что Жан - идиот. Однако Жан не казался идиотом, а был самым настоящим идиотом, но его идиотизм был воистину Мудростью первого человека в мире, который раскрыл свои совершенно круглые глаза на это Чудо - а все не-идиоты видели только огонь, или логарифмы, или проделки Хорошего Бога в особом месте, либо плохих Дьяволов везде понемногу. Рожденный от неизвестного отца в неизвестном мире... счастливчик! Но иногда он подмигивал краешком глаза, правого глаза, и делал это исключительно для Бигарно и только для него одного, как если бы он все понимал - и это "все"-там было таким же изумленным или изумляющим, как глаза Жана и первая великая волна мира. И он не казался изумленным, он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО был изумлен, как если бы Небо вдруг свалилось ему на голову, как если бы это было "в первый раз"... Он проходил перед Мэрией и видел господина Мэра, разряженного (еще бы! моряк в отставке), и его трехцветную перевязь, и было "Гхо, гхо...", к чему этот вымысел? Он видел, как проходит Тристан, Приходской Священник, весь облаченный в черное с шапочкой на голове (боже мой, это не забавно), со своим хором мальчиков, цедивших латынь сквозь зубы, направляясь с урной к кладбищу - "Гхо, гхо...", к чему все эти фокусы? Этого нет! Либо есть в первый и последний раз, и он встряхивал своей рыжей челкой с видом неверующего человека. И Бигарно, с веслом на плече и носом по ветру, спрашивал себя иногда... - Скажи мне, Жан, сплю ли я? - Гхо, гхо... И он слегка подмигнул правым глазом. Однако же, дул хороший бриз, он неослабно дул точно на норд-вест. Возможно, это была единственно настоящая вещь во всем этом. Бриз вился как маленький смех морского простора, он переливался капельками как Розетка* после своего купания - он был прекрасен, поверьте мне. И, затем, этот запах морских водорослей под пеной утеса. - Скажи мне, Жан... И Бигарно застыл с немым вопросом - он не знал, что спросить! Но было что-то, что стоило спросить. Был один вопрос, возможно, как вопрос первого Идиота, который только что появился и еще не был человеком, или не знал, что ему делать во всем этом. - Скажи мне, Жан... почему? Почему, что? Чайка вскрикнула на краю пристани. И Жан посмотрел на Бигарно, как если бы никогда не видел подобного чуда. Но слабенький норд-вест дул по-прежнему, и Коперник принялся лаять на вселенную.

5

Бигарно-Улитка

Он прошел к краю пристани, где был привязан его челнок, бывший полностью белым до того дня, как в порыве протеста (против чего, неизвестно), он выкрасил его черным гудроном от утлегаря до заднего борта, включая руль. Но грот* оставался голубым, как и фок**, полоскавшийся на ветру. Маяк стоял на своем месте, и все так же пенились скалы в фарватере. Бигарно также оставался сами собой. Когда он был на земле, в нем всегда что-то бушевало - мои "тайфуны", как он говорил - а затем эти тайфуны растворялись в смехе, как только он проплывал мимо маяка с маленькой красной шапочкой (красный цвет = опасность). Еще бы! Бигарно любил опасность, он любил шторм, он любил ветер, он любил неизведанное - а также запах жимолости на тропинках Семафора. Но вечером он должен был возвращаться на землю, и это было досадно - либо заходить в порт, и это было началом другой досады... которая не была морской. Едва он приставал к берегу, как слышался поток изысканной брани на хорошем французском, даже бретонском: gasht, maloru; "Вот Бигарно вернулся", - говорили рыбаки. Чем же он был так недоволен? Материком, самим собой? Жизнью? Жизнь, что в ней хорошего, кроме простора и бурунов, которые привлекали всегда, даже когда они портили форштевень и крутили на месте; шторм - это привлекательно, это надо было преодолевать - пре-о-до-ле-вать, этот пароль нравился Бигарно. А на земле, что преодолевать? Ничего не меняется, соблазнительные улыбки, слишком соблазнительные, которые кончались в неизвестно какой постели, откуда поднимаешься с жаждой мюскаде, как если бы была грандиозная прорва жажды. Жан Бернес (так звали нашего Идиота) был тогда классным братком. С ним все было понятно. А затем молчание простора, мертвый штиль, когда маленький клапот мягко плещется по курсу, как если бы жизнь бесконечно уходила в голубизну. Маленькая спокойная секунда, которая покачивалась, как пена на зыби. И, к тому же, эта жажда плыть еще дальше, как если бы существовало чудесное "далеко"... которое всегда обманывало, чтобы заманить вас еще дальше - и что будет в конце всего этого? Однако Жан-Бигарно вовсе не хотел конца! "Конец" всегда подразумевал начало. Тогда Бигарно начинал скрежетать зубами, как плохо смазанный ролик. И снова возникал немой и непонятный вопрос. Он мог бы славненько потонуть в мюскаде или, лучше, в необъятном просторе, раз и навсегда - отчего, стало быть, ему хотеть топиться? Его мать, Лизетта (Мария-Луиза по паспорту - "Мария-Луиза-молчаливая", как прозвали ее прародители) была твердой бретонкой, готовой ко всем невзгодам, даже с полдюжиной детей, которых ей наделал отец-христианин, а вовсе не распутник. С этой стороны все было прочно и надежно, это было даже солидное пристанище для Бигарно, но было так много других сторон... неизведанных - эта чертова генеалогия, восходящая до каких пор? Поэтому он злился и брал курс на простор. Каждый день он распускал большой парус и маленький фок, полоскавшийся на ветру, но все это повторялось каж-дый-день и было хорошо знакомо, как дно гавани, а простор не имел дна, право! Бигарно же хотел коснуться дна, которое не имело дна! Он был совершенно безрассудным и невыносимым. Он очень хотел найти порт, который не имел бы пристани - с тем же успехом он мог бы поискать порт в открытой Атлантике или в неведомых Гесперидах. И иногда он спрашивал себя: не лучше ли ему утонуть? Без причины. Без причины. Он был в отчаянии... из-за чего? И в то же время он был как великая надежда. Надежда на что? Странно, прибиваемый к берегу мусор имеет зеленый цвет. Жизнь, она была странным приключением в идиотизме, который должен был иметь смысл - это как смерть, которая вечно хотела жить, чтобы бежать, и как жизнь, которая вечно испытывает жажду умереть или бежать в вечность. Вы мне говорите, что в этом есть смысл? Гхо, гхо... Но он не хотел возвращаться в свой порт, это было ясно и определенно, даже если бы это причинило боль доброй матери Луизетте. И он снялся с якоря в последний раз.

Песнь потерянных Веков

Есть нечто, чего не хватает так не хватает в наших жизнях

Окна, которое раскрылось бы на бесконечность, которая улыбнулась бы уголком сердца которое погрузилось бы в Твою великую волну которая побежала бы там как никогда

Есть нечто, чего не хватает так не хватает в наших жизнях

Нечто, что есть навсегда что наполняет каждый час как знакомая музыка как сладость потерянная и снова найденная в то же мгновение

Есть нечто, что кричит что так кричит в наших жизнях