– Вот я тебе сейчас врежу, - перебил Агафонов.
– Заткнись!

Он замахнулся, Тоня отшатнулась и закричала:

– Она против меня, а я должна молчать?

– Не бойся, - сказал Агафонов и пошел к дверям.

– Ну врежь!
– подзадорила она.
– Тебе же не терпится показать силу.

Все, сказал он себе, иди к черту. А то нашла дурака...

Агафонов вернулся домой рано. Старики поливали огород. Скрипела и постукивала водопроводная колонка. Дед медленно нес полные ведра, а бабушка ворчала, чтобы он не надрывался. Между грядок помидоров и огурцов стояла старая выварка с раствором куриного помета. Бабушка черпала банкой раствор и, не целясь, быстро бухала его под помидорные кусты. Наклоняясь, бабушка становилась еще тучнее, большие груди оттягивали ее платье.

Дед вдруг сказал Агафонову, что от того разит похоть.

– Что к нему пристал?
– заступилась бабушка.
– Сейчас тебя накормлю, Сереженька. Кто ж тебя еще накормит?

Она как будто поняла, что случилось, и не хотела ничего вспоминать.

Агафонов полил деревья и огород. Пахло сырой землей, над смородиной порхала большая бабочка-совка. Он прихлопнул ее быстрым движением ладоней, потом отнес ведра в летнюю кухню. Побеленная стена была освещена розовым закатом. Никаких туч и женщин на закате не было. Чистое зеленеющее небо лежало за шиферными и железными крышами Грушовки. Неподалеку пели пьяными голосами. Это Лапшин из тюряги вернулся, заметил дед. Скоро сядет обратно. Агафонов взял лопату и пошел в дальний конец двора ремонтировать подгнивший столб забора. Он вырубил лопухи и папоротник и принялся копать яму для столба-пасынка. Лезвие с легким треском входило в перевитую корнями землю, крошило истлевшие деревянные обломки, напоминавшие, что здесь прежде стоял сарай.

Агафонов повернулся и громко крикнул:

– Дед! Я хочу сделать здесь бассейн!

Почему у него вырвалось о бассейне? Старики решили, что он дурачится.

От брата Валериана вскоре пришло письмо, в котором Агафонов прочитал много полезных советов: пора браться за ум, овладеть специальностью: "Ты уже немало сделал, чтобы ограничить свою перспективу..." Валериан, как всегда, строго относился к жизни. За это старики, дядья и мать посылали ему деньги, а он еще и подрабатывал летом в строительном отряде.

"Я не пропаду!
– думал Агафонов.
– А пропаду - так не заплачу. Советчик выискался!"

На Севере он оказался случайно вместе с тремя исключенными из вузов студентами, которые надеялись на большие заработки. Тогда только разворачивалось освоение тюменской нефтегазоносной провинции, и тысячи прибывающих отовсюду людей чувствовали себя первопроходцами.

Агафонов не любил вспоминать начало северной одиссеи. Он строил переход ЛЭП через Обь, железную дорогу в речном порту, был стропальщиком при погрузке вертолетов. Жил во временных общежитиях и вагончиках, где было тесно и грязно. Его спутники вскоре уехали домой, не преодолев неустроенной жизни. И он холодно простился с ними, сказав, что выдержит здесь несколько лет.

Во время отпусков он заезжал в Грушовку, сорил деньгами, угощая знакомых и незнакомых, чтобы они радовались его появлению. Бабушка, видя его загулы, снова ругала его. "Ты бы лучше папе памятник поставил", - упрекала она.

До женитьбы Агафонов так и не разбогател и памятника отцу не поставил.

Он окончил курсы шоферов и порой возил на грузовике разных должностных лиц. В одной из таких поездок он познакомился со своей будущей женой Галиной Петровной Матвиенко: она работала инженером, была замужем, имела дочь школьного возраста. Узнав это, он не смутился, а сказал, что ему нравятся такие женщины, как она, - чуть полные, сильные, с высоким лбом и карими глазами. Галина Петровна улыбалась Агафонову, вернее, еще не Агафонову, а своему ощущению интереса к жизни, которое вызывал этот шофер. В ту пору жизнь Галины Петровны была унылой, муж увлекался охотой, встречами с товарищами и смотрел на жену с равнодушием.

Зимой Агафонова направили на зимник. Лишь спустя два месяца она увидела его: он осунулся, кожа на скулах была отморожена и шелушилась. Он сказал, что нарочно заехал в контору, чтобы встретиться с ней. Это признание не сделало его героем в ее глазах, но ей захотелось пожалеть его.

Галина Петровна взяла у подруги ключ от квартиры и провела вечер с Агафоновым. Она испытала восторг и беспамятство, воспоминание о которых было ее утешением, когда Агафонов уехал, оставив ее играть старую роль постылой жены. Иногда Галина Петровна грезила наяву: летела за колонной грузовиков и оказывалась в кабине Агафонова...

Однако, вернувшись, Агафонов встретил поразительную сдержанность Галины Петровны. Он не понимал, что с ней случилось. Никакие рассказы о том, как он стремился к ней, не трогали ее. Она не хотела тайной любви. И Агафонову не оставалось выбора: он попросил ее выйти за него замуж. Она отговаривала, твердила, что старше его на целых шесть лет, что у нее ребенок, что лучше все забыть. Но в конце концов сказала: "Да".

Галина Петровна мирно разошлась с мужем, и Агафонов переехал к ней, в чужое обжитое гнездо. Хотя квартира была новой, он отремонтировал ее. У него были умелые руки, за несколько лет скитаний по времянкам он истосковался по домашнему теплу.

Галя останавливала его, когда он, придя с работы, принимался за переустройство, но ей были радостны его заботы об их доме. В общих хлопотах Агафонов подружился с девочкой-подростком, потому что не навязывался и не поучал, а держался с ней как со взрослой.

Он построил во дворе сарай с погребом, чтобы на зиму привезти картошки, морковки, луна, засолить бочку муксунов. Ему помогали его приятели шоферы.

Потом Агафоновы поехали в отпуск, побывали в Грушовке и проведали могилу отца с оплывшим холмиком, окруженным низким забором. Агафонов вспомнил детство, ему стало стыдно перед забытой могилой. Он понимал, что здесь лежат только кости, что самого отца давно нет, и было больно и одиноко, как не было даже в день похорон. Он подкрасил железную пирамиду и выполол траву в ограде.