– Пойми ты, брат, что наследие, отчина, волость у нас одна - Русская земля, а в ней стольный град Киев, а все остальное дается князьям только на прокорм, а то как? Ты живешь в Чернигове, в управление дано тебе и Белоозеро, и Тмутаракань, и Муром в трех разных концах земли. Всеволод сидит здесь, рядом, в Переяславле, а ему дано и Поволжье, и Суздаль, и Ростов, стало быть, с тобой чересполосно, так что цельной земли какому-нибудь одному князю никак не выкроить. А из-за чего так устроено? Чтобы никто не думал, будто что-нибудь есть мое, или твое, или его, а все это одно, цельное, наше.

– Ну, это очень уж невыгодно, - заметил Всеволод, - и если так, то наше положение не лучше какого-нибудь князя Ростислава, не лучше какого-нибудь боярина, который заселил покупными невольниками жалованный князем кусок земли, поставил хоромы и твердо знает, что это его собственные, на веки вечные, что и сын его будет тут жить спокойно, и внуку достанется, и правнуку. А у меня-то, у русского князя, что есть?

– А во-первых, вся Русская земля вместе с тем боярином, которому живется так спокойно, - возразил Изяслав, - а во-вторых, кто же князю мешает заселить хороший клок земли холопами? Земли у нас довольно, слава Богу!

– Спасибо, братец!
– отвечал Святослав.
– Заселит мой сын землю в Ростовской волости, а потом судьба посадит его в Киев, так все и пропало? Холопы разбегутся, земля разделанная заглохнет, хоромы запустеют, весь труд и все издержки пропадут...

– Я, брат Святослав, и не думаю, - сказал Изяслав, - чтобы у русского князя было очень спокойное и привольное житье, и никогда этого не скажу. Вот как Бог меня приберет, посидишь в Киеве, так и увидишь, что боярину много спокойнее живется...

Еще долго совещались князья, но о сыновьях покойных братьев своих, Вячеслава и Игоря, ничего не решили, и боярин Тукы, не терпевший неясности, написал в своем списке против имен молодых князей: "С приговору князей Изяслава, Святослава и Всеволода оставлены под сомнением: земли давать в управление можно, а так как отцы их в Киеве не сидели, то о Киеве им никогда не думать, если только князья не передумают и не постановят другое".

– Что ты там кропаешь так долго, дружище Тукы?
– спросил его Изяслав. А боярин между тем окончил свою запись и твердо прочитал ее. Князья посмеялись, что такое нерешенное дело можно было и не записывать; но Тукы не смутил этот смех, и он сказал, что нерешенное дело не давало бы ему спокойно спать. Когда же ему заметили, что решением дела он называет самое нерешительное о нем постановление, то боярин предложил им это подписать.

– Лет через десять, может, князья, или через двадцать, - сказал он, вы вздумаете справиться, как вы на это дело сегодня смотрели, вот и прочтете. А теперь все дела сделаны и можно идти отдыхать. Просим прощенья!
– И старый боярин пошел из горницы, забрав с собою свитки и бумаги.

Через несколько минут после того вошел в палату молодой человек необыкновенной красоты, высокий, стройный, с открытым лицом, опушенным еще молодою бородкой. Румянец играл во всю щеку; русые кудри падали на плечи; тонкий стан охватывал короткий кафтан; на золотой перевязи в золотых ножнах висел широкий варяжский меч. Князь Изяслав нахмурился, когда его увидел. Князья Святослав и Всеволод смотрели старшему брату в глаза, ожидая, что будет: им не хотелось быть свидетелями неприятного объяснения старшего князя с племянником-изгоем Ростиславом. Строгий вопрос чуть было не слетел с языка Изяслава; но красавец Ростислав предупредил его.

– Я встретил боярина Тукы, - сказал он весело, - стало быть, совет кончился, чужому человеку войти можно. Пришел я сказать вам, дядюшки любезные, спасибо за хлеб-соль и проститься.

– А! Ты едешь? Ну, с Богом!
– сказал Изяслав.
– Да не надо ли тебе денег? Пошли сюда казначея, я велю тебе дать сотню гривен.

– На добром слове спасибо, дядя, - отвечал Ростислав, тряхнув кудрями, - только, признаться, я другого ожидал на дорогу.

– А, все того же? Земли?
– спросил старший князь.

– Ожидал того, что мое; ожидал, что у дядюшек есть совесть, думал, что ваша сила может уступить моему праву, - отвечал спокойно Ростислав. Делать нечего, останусь при том, что получил от отца, а кланяться и принимать подачки больше не стану.

– Ты, друг любезный, кипятишься понапрасну, - сказал спокойно князь Изяслав.
– Я всему роду нашему отец и повелеваю тебе эту дурь из головы выкинуть. И чем ты отцовским думаешь жить? Покойный брат наш ничего не оставил...

– Немного, да оставил, - сказал Ростислав, хватаясь за ножны своего меча левою рукою, - одного золота на ножнах фунта два будет, а что внутри, так никакими горами золота не купить: от деда моего Ярослава этот меч переходит старшему в роду, а я, да будет вашей милости известно, старший в роду!

Он гордо взглянул на князей, повернулся и пошел.

– Эй, Ростислав, не дури!
– крикнул ему вслед Изяслав.
– Не наживи себе беды! Ну и пропадет ни за грош мальчишка: уедет куда-нибудь служить, к немецкому императору, пожалуй, с него станется...

В самом деле, вечером того же дня изгой Ростислав выехал из Киева через западные ворота. С ним видели боярина Порея, видели сына новгородского посадника Вышату, только что вернувшихся с охоты; было еще четверо молодых людей, все бодрые такие, веселые. Провожал их киевский боярин Чудин верст на пять за город. Порей все время болтал без умолку и на прощание, когда путники пустили лошадей рысью, крикнул Чудину: