– Эт-то еще чего?!
– увидев ее, закричала Василиса.- Ах ты, супротивица! В избу захотела. Я тебе счас покажу дорожку, я тебе...

– Меня Таня позвала,- пыталась оправдаться Александра.

– Мало ей амбара!
– гремела Василиса, торопливо осматривая двор, словно подыскивая палку.- Мало ей Настькиной половины - сюды захотела! Я тебя отважу!

– Не смей!
– пыталась защищаться Александра.

– Я тебе не посмею! Я тебе вторую ногу обломаю!

– Злишься, да?
– вдруг переходя в наступление, закричала Александра.Хочешь выжить меня? Не выйдет! Все равно он с тобой жить не будет,отталкиваясь одной ногой, она наступала на Василису.- Он мой! Ты ему не нужна, не нужна, не нужна!

– Чего, чего!
– опешила Василиса и рявкнула: - Кыш, кукша! Кыш, кукша!
– еще раз крикнула она и, не оборачиваясь, пошла в дом.

– Чтоб больше эта хромая нога сюды не ступала!
– строго выговорила Василиса Тане.- Покуда я здесь хозяйка, а не она. У меня и без нее кровь порченая, моя судьба не сладкая была. Вот умру - еще помянете меня.

Она сняла с головы платок, который снимала редко, и стала гребешком расчесывать свои седые волосы. Таня, напугавшись, забилась на кровать и молчала.

– Сейчас бы квасу попила,- неожиданно сказала Василиса Тане.

– А квасники есть?
– обрадовалась Таня.- Я бы поставила...

– Нету,- вздохнула Василиса.

Со временем Василиса, кажется, стала привыкать к Александре, она уже не ворчала, не злилась, а, встречая ее, отводила глаза и молча проходила мимо. О случившемся Василиса не вспоминала - то ли чувствовала себя виноватой, то ли просто не хотела бередить душу. Она стала молчаливой, задумчивой, по вечерам, убравшись по хозяйству, уходила к старухам на чай и возвращалась только ко сну.

– Ты у нас, мать, не заболела?
– спрашивал Петр.

– Есть когда мне болезнями заниматься,- неласково отвечала она и уходила.

Потом выяснилось, что Василиса писала письмо среднему сыну, который жил в тридцати километрах от деревни в леспромхозе, чтобы он взял ее к себе. Сын с радостью согласился и даже собирался ехать за ней, но она с попутчиками передала, чтобы он не торопился. Переселиться на новое место она так и не решилась.

– Везде хорошо, где нас нету,- вздыхая, говорила она Тане.- Куды мне теперь трогаться, помирать скоро надо.

В последнее время Василиса привязалась к Тане, по утрам, жалея ее, старалась не греметь посудой, не позволяла ей делать тяжелую работу. Таня часто болела, заболев, улыбалась грустной и виноватой улыбкой.

– Поболей, поболей,- утешала ее Василиса.- Потом детей народишь, болеть некогда будет. А жисть, она долгая. Твоя жисть тоже не сладкая будет, мужик тебе не золото достался.

Потом она шла к Насте и говорила:

– Ты бы, Настька, сходила в амбар, к этим. У них, поди, малина есть. Пускай Таня чай с малиной попьет. Скажи Александре своей - для Тани.

Прошла зима, в марте сбежала под гору талая вода, запели по дворам петухи. Настиных ребятишек в эту пору домой загонять приходилось ремнем или пряником. Убегут и дверь не закроют, кому не лень приходи и все собирай. Мать на работе, Василиса, как могла, следила - да разве за всем уследишь?

Как-то раз Василиса пошла посмотреть, есть ли кто у Насти дома, открыла незапертую дверь и вдруг замерла. В комнате кто-то плакал. Осторожно ступая, Василиса воровато заглянула в комнату - на кровати, зарывшись головой в подушки, лежала Александра и всхлипывала.

– Евон как,- удивилась Василиса.- Плачет.

Она подождала, но Александра все не успокаивалась. Василиса подумала и подошла к самой кровати.

– Слезами горе не зальешь,- негромко, чтобы только дать о себе знать, сказала Василиса.

Александра испуганно вскочила и села на край кровати.

– А может, горя-то и нету,- продолжала Василиса.- У бабы, как у курицы, глаза на мокрое место поставлены.

Александра, не переставая всхлипывать, по-прежнему смотрела на нее с испугом.

– Пойдем-ка, бабонька, ко мне,- вдруг предложила Василиса.- Я самовар поставлю, чай попьем.

Александра, отказываясь, замотала головой.

– Пойдем, пойдем, не ерепенься,- решительно сказала Василиса.- Я на тебя зла не имею, и ты на меня не имей. Нам с тобой делить нечего.

Она привела ее в дом и усадила у стола. Александра то всхлипывала, то начинала икать.

– Не могу, когда бабы плачут,- обращаясь к опешившей Тане, которая лежала в кровати, объяснила Василиса.- Для меня это нож острый по сердцу. Жисть как пятак - с одной стороны орел, с другой решка, все хотят на орла попасть, а того не знают, что и с той и с другой стороны он пять копеек стоит. Эх, бабоньки!
– она вздохнула.- Много плакать будем - сырость пойдет, а от сырости гниль заводится. Да кто вам сказал, что ежели плохо, то плакать надо?