Боясь, что какой-нибудь из эшелонов тронется, они говорили, перебивая друг друга.

– Убрали ли хлеб? Как справляется мать? Что ребята?

Маша, волнуясь, несвязно рассказывала, что хлеб убрали, в лесу в эту осень видимо-невидимо грибов и орехов, мать Сергея с работой справляется, а Настю, сестру Сергея, приняли в комсомол.

– Настёнку? Да как же? Да она еще глупая!
– орал Сергей, так взбудораживали его рассказы о доме.

В сумерках он различал блеск темных глаз Маши, печальные линии сдвинутых бровей. Сердце в груди его билось тревожно и гулко.

– Сергей, говорят, немцы к Москве подошли, - тихо сказала Маша.

– Слыхали!
– небрежно ответил Сергей.
– Насчет Москвы не сомневайся. Маша, а ты-то куда?

– Эвакуируемся. Так получилось. Прихожу в институт, а мне говорят: всех отослали, кого было надо, ты учись. Тут папин институт эвакуируется. Куда же мне? Я с ними.

– Ну и правильно. Что же, так всей жизни и замирать оттого, что фашисты напали?.. Маша, а что Иван Никодимыч?

– Как! Не слыхал? Дядя Иван на фронте!.. Сергей! Тетя Поля после твоего отъезда часто тебя вспоминала. Она очень... ну, как бы тебе сказать... уверена в тебе.

Сергей покраснел.

– Эх, Маша, - сказал он с чувством, - только бы дорваться! Я не страшусь. Правду тебе говорю. А еще примета хорошая - тебя встретил.

Эшелон без свистка тронулся. Маша вскочила на подножку.

– Сережа! Прощай!

Поезд пошел быстрей, быстрей, пробежал последний вагон, стук колес дальше, глуше; уплывая, качается в потемках красный фонарь. Вот и он исчез. С грустным недоумением Сергей глядел вслед. Минуту назад здесь, рядом с ним, стояла Маша. И - нет. Точно приснилось.

Звякнули буфера, вагоны воинского состава дернулись.

Сергей бросился догонять теплушку. Чьи-то руки подхватили его, он изловчился и впрыгнул в вагон.

– Вояка!
– засмеялись над ним.
– Кипяточку и то не раздобыл!

– Без кипятка обойдемся, - равнодушно ответил Сергей, присев у печурки.

Пламя синими языками лизало поленья. Сергей, прищурившись, смотрел на огонь.

Он думал о доме, о Москве, о том, что, может, завтра и в бой, а память о чем-то светлом жила в нем, росла и вот уже заполнила всю его душу. Словно вошел в частую рощу, куда даже в горячий июньский полдень едва проникает солнечный луч, и все лето земля хранит запах прелых листьев и влажности, раздвинул ветки и увидел белый развернувшийся ландыш.

Хорошо! Эх и хороша жизнь!

И вдруг, как будто безо всякой видимой связи, Сергей, строго сдвинув брови, вслух сказал:

– Ну что ж, повоюем!

– Чего ты?
– спросил товарищ, подсаживаясь рядом.

– Повоюем, говорю.

Поезд шел к Москве.

Глава 4

Казалось, горы близко: стоит пройти вверх по улице, там они упираются темным подножием в головной арык...

Маша поднялась к головному арыку. Вода шумела и брызгалась, разбиваясь о камни, а горы ушли, и стало видно, что они далеко. На вершинах сверкал снег.

Вот уже несколько дней Маша бродила по незнакомому городу, который похож был на сад. Все было незнакомо и ново. Нужно начинать новую жизнь.

Строговы поселились в маленьком домишке на окраине города. Ступеньки крыльца покосились, под ногами скрипели и шатались половицы.

Возле домика стоял старый тополь, роняя на черепичную крышу увядшие листья.

Кирилл Петрович уходил по утрам в институт. Домой он возвращался ночью, ел суп, который не на чем было подогреть, и жаловался, что общежитие для студентов не оборудовано, нет кипятильника для воды, в столовой очереди, не хватает аудиторий для занятий.

– Ну, спите, - говорил он, вынимая из портфеля учебные планы и закрывая лампочку газетой.

А утром снова уходил в институт, иногда выпив вместо чая холодной воды.

У Ирины Федотовны хозяйство налаживалось плохо. Она привезла из дому салфетки к столу и забыла кастрюли. Она не знала, как и что нужно устраивать, но повесила на окно занавеску, радуясь, что не нужно затемняться, и аккуратно разложила на столе книги Кирилла Петровича.

В городе по вечерам горели огни. Бомбежек не было. Неизвестно откуда, к Ирине Федотовне пришла уверенность, что война скоро кончится.

– Вот увидишь, их отгонят от Москвы. Перебьемся как-нибудь это время, - говорила она Маше.

Она готовила на обед тыкву и початки крепко посоленной отварной кукурузы. От "витаминного" питания Маша непрерывно испытывала голод.

В общем, новая жизнь в незнакомом городе с прямыми, как стрелы, улицами, вдоль которых узкими каймами бежали арыки, начиналась для Маши неважно.

"Что я должна делать?" - сотни раз задавала она себе один и тот же вопрос.

Как ни далек от фронта этот город, пусть над ним мирно раскинулось синее небо, пусть равнодушны, как вечность, тяжелые горы, - война неотвратимо пришла и сюда. Она ощущалась в многолюдности улиц, в плакатах, говорящих со стен о героизме и бедствиях, в неумолимой откровенности сводок Информбюро по радио, которое звучало из распахнутых окон домов, на площадях, вокзале.