"Хороша!" - невольно подумал он, чувствуя, как начинает действовать напиток.

А женщина еле слышно запела. И хотя он не понимал языка, он угадал смысл песни. Да и как было не угадать: такая страсть в ней томилась!

– Вот что, - сказал он глухо, - иди, милая, от греха...

И он показал рукой на дверь. Женщина, напряженно слушавшая его речь, огорченно проследила за повелительным жестом, потом слабо улыбнулась и что-то быстро, печально спросила.

– Господи! Да не понимаю я тебя!
– почти простонал Афанасий.
– И надо тебе прийти было!

А она придвинулась и закинула горячие руки на шею...

Он рассказал, после долгих колебаний, о ночном происшествии Хусейну.

Тот выслушал без тени удивления, кивнул головой.

– Таков обычай, - спокойно сказал он.
– К каждому гостю приходит женщина. Так они служат своим богам.

Этот день положил начало другим чудесам.

Боясь что-нибудь позабыть, Афанасий надумал писать в тетради хоть о самом важном. Известное дело, начнешь перечитывать - все всплывет, поднимется, как водяные пузыри в бочаге.

Разведя чернила, добыв и очинив перо дивной жар-птицы, он согнулся над листами. Мыслью не растекался, а написал коротко, откуда пришел, какие города проплывал. Дописал до татарского грабежа, вздохнул. Чернила, на пере сохли, листы шевелились от ветерка...

Хасан, просунув голову в клеть, дважды позвал:

– Господин... Господин...

Вскинул глаза, посмотрел не узнавая:

– А? Что?

– Ходжа Сулейман пришел, ходжа Хусейн зовет. На базар идут. Пойдешь с ними?

Закрыл тетрадь, спрятал в мешок. Потом допишет. Города-то еще и не видал. Надо пойти.

Сулейман был озабочен. По секрету поведал - война с кафирами идет пока неудачно. Махмуд Гаван главной крепости раджи не взял, хотел поморить индусов голодом, но те не сдаются. А скоро начнутся дожди. Наверное, бидарские войска на это время уйдут в свои города. Есть опасность, что кафиры нападут на Чаул. Их корабли, по слухам, где-то недалеко. Он, Сулейман, должен оставаться здесь. Может быть, придется драться. Его долг предупредить обо всем...

– Зачем здесь сидеть?
– улыбнулся Хусейн.
– Завтра караван в Джунар будет. Я иду, собирайся и ты. Джунар - надежный город.

– Да, - подтвердил Сулейман.
– И дорога в Бидар лежит через него.

– А товар там есть?
– спросил Никитин.
– Мне тоже бестолку ходить нельзя. Мне до главных торгов добраться надо, почтенные. А то не я на жеребце наживусь, а он меня сожрет.

Сулейман усмехнулся, Хусейн вздел руки.

– Аллах свидетель, где же торг, как не в Джунаре и Бидаре?

Сулейман посоветовал купить перцу и гвоздики. Их, мол, отсюда по всей стране везут. Хусейн поддакнул, а улучив минутку, шепнул:

– Не бери ничего, кроме опиума. Только молчи. Тшш...

Афанасий насторожился:

– Почему?

– Запрещено им открыто торговать. Большие деньги наживешь... А где взять - я скажу.

Предложение было соблазнительное, и решать приходилось немедля, если завтра идти. Никитин колебался.

– Не бойся, - уговаривал джунарец.
– Риск малый. Я сам опиум повезу.

И все же он отказался. Риск риску рознь. Позаришься на деньги, да и пропадешь с ними. Наживется и на пряностях. С него хватит пока. Надо наперед все про Индию вызнать.

Пошли на базар. Музаффар пристал к ним, спрашивал у Сулеймана, куда ему идти.

– Хочешь - тут оставайся. Воины и здесь нужны. Хочешь - добирайся до Бидара, - сухо отвечал Сулейман.
– Таких, как ты, сейчас много...

Музаффар примолк, пошел в сторону.

– Воины, дармоеды!
– тихо выбранился Хусейн.
– Только и знай плати налоги, чтоб они жрать могли.

– Они защита все же!
– отозвался Сулейман.

К путникам опять привязался народ. Все глядели на Афанасия.

– У тебя и впрямь странный облик, - признался Сулейман.

– Так у нас все таковы!
– с деланым равнодушием ответил Никитин, хотя в душе шевельнулась тревога.

Но больше никто про его бороду и кожу не заговаривал, и Афанасий стал смотреть по сторонам.

Много любопытного попадалось по дороге! Вот несколько индийцев - два мужика, старуха и несколько детишек разложили на улице костерок, что-то варят в маленьком горшочке, разговаривают спокойно между собой, словно огорожены толстыми стенами.