– Ну извиняй, что с дедом Василием надоедаю. Он ведь хозяин был, крестьянин, а мы кто с тобой?

– Но при чем тут дед, при чем его хозяйство, лошадки...
– забормотал я что-то бессвязное, но он меня сразу остановил:

– Завтра, милый, узнаешь. А пока не сади тесто в нетоплену печь. Вот так, чики-брики, сера мышь... Ну ладно, извини за мышь. Это поговорка, значит, у Коли-дурачка...

Я познакомился с ним еще лет двадцать назад, когда вернулся в свою Камышовку после пединститута. Мне дали полную ставку литературы и русского, а математиком у нас был Мельников Николай Поликарпович. Учитель из него вышел золотой - ребятишки любили его как родного отца. Правда, были у него свои странности: методику не признавал и уроки вел по-своему, а причина одна - институтов он не заканчивал, а до всего дошел своим нутром. Да и природный был ум, и доброта. Вот и любили его. А потом математик схоронил жену, и жизнь надломилась. Он даже запил и переменил квартиру, чтоб забыть о своем горе. Но забыть не смог, к тому же открылись старые солдатские раны, вернулись и старые обиды. Он был из семьи раскулаченных и все молодые годы прожил на Севере. Конечно, многое сложилось бы по-другому, случись рядом дети. Но детей они с женой не нажили, и потому началась тоска. В те дни его и проводили на пенсию. Эти проводы он воспринял как конец света. И случилось то, что надвигалось почти неминуемо, - он впал в черную меланхолию. Он вообразил, что его кто-то должен убить, что за ним все время следят, записывают каждое слово. Он закрыл все окна в доме темными занавесками, сделал двойные двери. Но и это не успокоило. Он всех убеждал, что за ним постоянно ведется охота, что его обязательно должны убить или, на худой конец, арестовать и опять отправить на Север. Правда, выпадало и спокойное время. Но и в эти дни он продолжал чудить: летом его ограда часто превращалась в склад для жердей и кольев. Он рубил их в ближнем леске и натаскивал целый ворох. А потом ставил два ряда кольев, стягивал их жердями и начинал сооружать что-то вроде загона для скота. Но работу, как правило, не заканчивал и где-то на полдороге к цели принимался свою загородку ломать, топтать ее сапогами и крушить топором. А потом, видимо, уставал, смирялся и в изнеможении опускался на крыльцо... И такая жизнь продолжалась бы, видно, до смерти, но учителю повезло - его отправили в хороший санаторий. Иногда и для нашего брата перепадает путевка. В санатории, говорят, его хорошо подлечили, и в начале лета он вернулся в деревню. Месяц назад я его встретил на улице, но поговорить не пришлось. И вот сейчас снова встретил. Он смотрит на меня изучающим взглядом. Мне уже хочется уйти, попрощаться, но почему-то не могу на это решиться. Да и он опять завел разговор:

– Кстати, вы любите себя разглядывать в зеркало?.. Аха, молчите! Значит, тоже не любите. И для меня это сущая пытка, как голому стоять на морозе.

– Зачем так мрачно, Николай Поликарпович?

– А вы взгляните на меня повнимательней. Разве я еще человек? И это правда, не утешайте. Как взгляну на себя в зеркало - так и упаду, как в колодец. От стыда, конечно, ведь стар как пень. И волос на голове совсем не осталось, только на висках шевелится какой-то пух - как униженье мое, как срам... Старость, знаете, всегда безобразна и совсем не мудра, как думают многие, если не все. Но перехожу к другим частям своего дорогого лица, ха-ха...

Он схохотнул и перестал говорить. Затем задышал тяжело, с перерывами, точно у него заболело сердце или теснило в груди. Так и было, наверное, но вот боль прошла, и он опять ожил.

– А теперь на мой нос посмотрите. Да поближе подойдите, поближе... Он манил к себе ладонью, приглашая подойти. И я сделал шаг вперед. Он еще больше оживился, пиджак на груди затрепыхался, и мелко-мелко задвигались усы.
– Хорошо, миленький, превосходно. Теперь все разглядишь, как в телевизоре. Только не пугайся, что нос мой похож на сосновую шишку и весьма красноват, весьма. Но это не от водки, нет-нет, от другого. У меня расширение самых верхних сосудов...

Он еще хотел что-то добавить, но я остановил:

– Зачем мне эти отчеты, Николай...

– Поликарпович, - подсказал он и опять схохотнул, а я его снова поправил:

– Давайте сменим пластинку. Значит, вы отдохнули в санатории? И это хорошо...

– Нет, не хорошо. Мы же с вами давно не виделись, - он опять перешел на "вы", - потому я и хочу отчитаться. Но если спешите - отложим до завтра...

Он посмотрел на меня вызывающе и сердито. В глазах заходили, задвигались тени - какие-то приливы, отливы, и я поспешил его успокоить:

– Я никуда не спешу.

– Раз так - продолжаю. Значит, что у нас осталось?.. Аха, щеки мои и зубы... Так вот, щеки мои провалились, как у шахтера. Но под землей я не работал, нет, не страдал. Даже когда проживал на Севере - и там в шахты нас не спускали. Там я лес валил, работал лучковой пилой. А зубов я лишился, конечно, от холода. И цинга, понимаете, да бесхлебье - и зубы сточило, как рашпилем. А зубов если нет, то и щек как не бывало. Провалились, сердечные, вниз, обрушились. Так, знаете, рушится погреб, если у него подгнивают стойки, - и это хана. А подбородок у меня что надо, ха-ха...

Он на миг прервался и снова задышал тяжело. Его хохоток уже выводил из себя. Да что уж, этот человек и вправду был ненормальный: какие-то зубы да подбородок, как будто другого не знает... Уйти бы действительно, попрощаться. Но что-то меня удерживало, не отпускало. Я почувствовал даже жалость к нему, даже жалость... Еще минуту назад ничего не было, а вот сейчас взяло в плен, и в этот миг опять отвлек его голосок:

– Но что значит подбородок? Это чепуха, мелочь жизни. Самое главное, конечно, усы и моя борода. Вам нравится моя борода?

– Конечно!
– вырвалось у меня.

– Ну-ну. Если врете, все равно приятно. За эту бороду меня в санатории прозвали Дон Кихотом. Вы читали про него книгу? Большой хитрец был, притворец. С мельницами сражался, а был всех умней.

– Значит, вы любите книги?

– Стыдно, коллега. Я же работал в школе, там книги как воздух. А сейчас я читаю меньше и книгам не верю. В книгах одно, а жизнь совершенно другая. Вот возьмем, к примеру, нашу тетю Гутю, вашу соседку. Она в школе у нас техничка, все ее уважают. Однажды газета про нее написала и поставила заголовок: "Большая судьба". Какая судьба, если Гутя наша почти полуграмотна и денег не знает? Наложат ей кучу медяшек, и Гутя на седьмом небе. Чем больше куча, тем больше счастья. И все детки ее от разных отцов. Это же грех какой, не замолить никогда. А газетка сделала из нее святую. Так и в книгах бывает, жизнь-то правда другая. А может, и злой я сейчас, так что не верьте...

– А я все равно поверю...

Я еще хотел что-то добавить, но сзади раздался сильный шум - из переулка выкатила машина. Ее звуки почему-то напугали Николая Поликарповича, и он стал прощаться:

– Заговорились мы с вами, время-то к вечеру. Скоро коровки с лугов придут, а мы с вами болтаем. Так что до завтра.

– До завтра, - ответил я тихо. А через секунду я уже видел его спину. Шагал он медленно, тяжелая обувь застревала в пыли, ему было трудно. Я почему-то ждал, что он оглянется и помашет рукой. Но нет, не случилось. И сразу же на меня напала тоска...