– - Ага, перебросят,-- соглашается Шарипов.-- Куда-нибудь повыше, где скребутся мыши!

– - Парни, я же серьезно...

– - Цыпленок,-- вздыхает Чернецкий,-- у тебя летальная дистрофия мозговой мышцы! Если что, мы бы сейчас под полной выкладкой стояли! А ты бы еще на горбу ящик держал. Понял?

– - Разговоры в строю!
– - прикрикивает старшина Высовень.

Совет в Филях закончился: майор Осокин медленно идет вдоль строя, Высовень и Уваров, оказавшись рядом, с пониманием переглядываются.

Наконец замполит останавливается и громко спрашивает:

– - Кто видел рядового Елина после шестнадцати часов?

И я чувствую, как вздрагивает и напрягается Зуб.

* * *

– - Е-е-елин!
– - сонно позвал Зуб. Ответом ему было молчание.

– - Е-елин!
– - уже с раздражением повторил ефрейтор.

Но "салаги" спят, как мертвые.

– - Един!
– - заорал Зуб и ткнул кулаком в сетку верхней койки, где спал заряжающий. Тот испуганно свесился вниз:

– - Чего?

– - Чего! Чего! Не добудишься... Возьми у Цыпленка ключи и принеси из каптерки шинель. Холодно, вот чего!

Елин неумело, ударившись о тумбочку, спрыгнул на пол, морщась, задвинул ноги в огромные сапоги и прогрохотал к двери.

– - Тише, чудило, всю казарму разбудишь!
– - крикнул ефрейтор вдогонку и, повернувшись ко мне, пояснил: -- Вчера в кочегарке помылся, никак не согреюсь...

Между прочим, мыться у друзей истопников под душем, а не в бане со всеми--одна из "стариковских" привилегий.

– - Холодновато сегодня,-- согласился я.-- Зато праздник!

– - Да, Лешка, сто дней! Скоро домой... Помнишь, когда дембеля свои "сто дней" отмечали, казалось, у нас такого никогда не будет! А видишь -дождались!

Пока мы беседовали, вернулся Елин, неся в руках сапоги:

– - Цыплаков говорит, старшина не велел выносить шинели из каптерки!

– - Передай Цыпленку, что я его убью! Понял? Елин вздохнул и снова ушел.

– - Салаги пошли бестолковые,-- пожаловался Зуб.-- Ни черта не понимают, спят на ходу...

Зуба я знал с первых дней службы и хорошо помнил, как он прославился на всю часть, уснув в строю во время праздничного развода, посвященного Дню артиллериста. А что выделывал над молодым Зубовым мрачный рядовой Мазаев, уволившийся из батареи год назад! Однажды, на заре нашей туманной армейской юности, я был свидетелем такой ситуации. Забегаю в казарму и вижу: мохнатая дембельская шинель распялена на швабре и прислонена к печке, а мимо этого чучела грохочущим парадным шагом курсирует Зуб и старательно отдает честь.

– - Ты чего?
– - удивился я.

– - Мазаев...--на ходу, держа равнение на шинель, объяснил он.-- Я в бытовку не постучавшись вошел. Теперь вот до самого ужина...

Это было полтора года назад. А теперь все наоборот: молодым нет покоя от возмужавшего и посуровевшего Зуба.

– - Распустились салабоны!
– - с пенсионерской угрюмостью продолжал Зуб.-- Им бы сюда Мазаева, они бы жизнь узнали!

– - Да ладно,-- успокоил я.-- Елин тебе полночи хэбэ стирал, а ты еще зудишь!

– - Ну и что! А сколько я перестирал, сколько перегладил! Теперь его очередь! Ты, Лешка, молодых жалеешь, как будто сам "сынком" не был,--начал заводиться ефрейтор. Он бы еще долго нудил про "борзость" призывников, про пошатнувшееся единство ветеранов батареи, про наступление замполита на "права стариков", но тут вернулся с шинелью Елин.

– - Тебя за атомной войной посылать!
– - заорал Зуб.

– - Цыплаков забыл, куда ключи спрятал,-- обидчиво оправдался посыльный и, словно ища поддержки, посмотрел на меня красными от недосыпания глазами.

– - Ладно, свободен,-- помиловал ефрейтор и взяв шинель, стал устраиваться потеплее.-- Если хэбэ будет мокрое, убью!
– - добродушно зевая, добавил он.

И Елин, который уже почти взгромоздился на свой ярус, обреченно вздохнул, тяжело спустился вниз и поплелся в бытовку...

Я снова остался один, на душе было скверно и, рассматривая синевато-белый потолок, напоминающий бесчисленными трещинками школьную контурную карту, я постарался вспомнить что-нибудь хорошее. И вспомнил...