А вот это не так: он всегда танцевал хорошо, через минуту, понаблюдав, мог уже танцевать любой незнакомый танец, и ничего он не разучился и в тот вечер танцевал даже лучше, чем когда-либо. Чисто выбритый, перетянутый в талии широким офицерским ремнем, в зеркально начищенных сапогах, он легко кружил Аню, улыбался ей и только иногда, помимо воли, каменно сжимал губы, и резкие брови его выравнивались на переносье в одну напряженную черту. Аня тревожно взглядывала на него, Тимофей, пересиливая себя, встряхивал чубом, милые серые глаза девушки, успокаиваясь, снова сияли ясно и доверчиво, на худых и смуглых, с чуть выдавшимися скулами щеках проступал румянец.

Пластинка была одна; не отпуская Аню, Тимофей терпеливо ждал, пока лейтенант Огарчук заведет натужно поскрипывающую пружину, и опять терял ощущение реальности. Иван Огарчук танцевал с плотной и невысокой, как и он сам, украиночкой, их, таким образом, было четверо, но Тимофею упорно казалось, что они с Аней вдвоем. Может быть, потому, что пары как бы поделили пустой класс на две половины, не сближаясь и не разговаривая, а может и потому, что в пустом классе не было ни парт, ни стола, ни черной классной доски - ничего, кроме потолка, голых стен и влажных, недавно вымытых полов. Аня рассказывала, что за семь месяцев фрицы загадили школу до невозможности, - не дожидаясь, когда начнет работать районо, она с украиночкой, тоже учительницей, весь день с утра скоблили и мыли. Кисти их рук были еще красными, распаренными после воды и тряпки, под глазами лежали легкие тени, отчего глаза ее казались еще больше, лежалым холодком сундука пахло ее голубенькое, с белым горошком, платье, нежно и тревожно поднятое невысокой грудью. "Ходили в чем попало, - рассказывала она. Лишь бы только не поглянуться кому..." Смуглые худые щеки ее залились горячей краской, Тимофей, чтобы дать ей возможность оправиться от смущения, отвернулся, посмотрел на Ивана. После ночного боя у лейтенанта под левым глазом время от времени дергался какой-то мускул.

Танцуя, украиночка гладила его щеку. Иван, изловчившись, благодарно и часто целовал ей ладонь. Тимофей каменно сомкнул губы, Аня обеспокоенно спросила:

– Что с вами?

– Да ничего.
– Тимофей упрямо мотнул чубом, ласково улыбнулся ей, опять забывая обо всем и забываясь сам.

Что происходит в такие минуты меж двумя, когда они, кружась, неотрывно смотрят друг другу в глаза? Если один из них только единожды поцеловал девчонку.
– второпях, на большой перемене, для него - последней, а сегодня - тоже, как на большой перемене, между двумя грозными звонками - танцует с сероглазой девушкой? И если она, прожив долгих семь месяцев как в дурном сне, пряча взгляд под опущенными ресницами и самую себя - под обносками, вдруг словно проснулась? И перед тобой, вместо чужих звериных морд, свой, освободивший тебя, да еще чернобровый, с горячими странно темнеющими глазами, не обидевший тебя ни словом, ни жестом, которого ты еще зовешь на вы, но по имени, такому необычному и ласковому - Тимоша?..

– Извиняюсь, товарищ старший лейтенант, - появившись в дверях, негромко сказал вестовой.
– Все, как приказано.

– Шабаш!
– довольно объявил Иван Огарчук, останавливая патефон, и выразительно потряс кистью.
– Всю руку отвертел с этой механикой.

Ужинали в узкой продолговатой учительской. Высокое окно было завешено плотным домотканым рядном, в углу на облезлой тумбочке горела керосиновая лампешка, зато стол был накрыт с королевской, почти немыслимой по тем временам роскошью: разогретая на сковороде свиная тушенка с капустой, круг копченой колбасы, зеленые огурцы, толстыми ломтями солдатский, кирпичиком, хлеб, две трофейные, обтянутые сукном фляжки, напополам распластанные головки лука с горкой - на газете - соли.

Всего навалом - сегодня еще получали по старому списочному составу... Насупясь, Тимофей плеснул понемножку девушкам, по полной себе, лейтенанту и пытавшемуся возражать Андрею, своему вестовому, - комбат только молча покосился на него, и тот умолк.

– За ребят, - сказал Тимофей и, не ожидая никого, двумя глотками, словно торопясь залить, потушить то, что горело внутри, опорожнил стакан.

– Ничего, товарищ старший лейтенент, - успокоил вестовой, держа стакан на весу, - пополнение толковое, мужики крепкие идут.

– "Пополнение, пополнение"!
– Тимофей медленно и тягостно вздохнул.
– А Сашки Глотова нет. А Митрофанова нет. Жучка - тоже нет...

– Ладно, комбат, назад смотреть - впереди не видеть, - мудро остановил его Иван Огарчук, придерживая рукой задергавшийся под левым глазом мускул. Он был мыслитель, лейтенант Иван Огарчук, только некогда ему было мыслить на огневой в рисковой должности командира роты, в которой, при его бесшабашной храбрости, он и так, вопреки возможному, ходил уже полгода...

Обычно державшийся со своим комбатом на равных, вестовой бегло закусил и вышел, следуя неписаному мужскому закону о том, что третий, то бишь пятый, лишний.

Сидели парами, друг против друга, и если там, в пустом классе, добрых два часа подряд танцуя, они не выпускали из рук своих девушек, то сейчас сидели отодвинувшись, словно бы даже случайно опасаясь дотронуться до них. Тимофей не хмелел - в молодости его ничто не брало - и, думая о своем, все замечал. Уродливо колеблющиеся тени на голой стене, быстрый предостерегающий взгляд лейтенанта - когда Тимофей снова потянулся за стопкой, умение того же Ивана незаметно и навязчиво угощать девушек пошучивая, балагуря и между делом подвигая то хлеб, то колбасу.

– Тимоша, а вы почему не едите?
– спросила Аня, раскрасневшаяся от глотка водки.

– Ем, ем, - Тимофею было приятно, что она заботится о нем, он выпил, закурил, не закусывая. Смущаясь своей смелости, Аня отобрала у него папиросу, погасила, примяв о жестяную крышку консервов. Все рассмеялись, и за столом опять стало легко и свободно, как недавно в пустом классе.

Договорились, что если, конечно, ничто не помешает, собраться завтра. Было уже довольно поздно, Иван пошел проводить свою украиночку, Тимофей Аню. На крыльце он невольно зажмурился: августовская ночь была чернильно-темная, без звезд, и удивительно, что Аня лучше ориентировалась, чем он. Споткнувшись обо чтото, Тимофей взял девушку под руку; тихонько посмеиваясь, она, как поводырь, уверенно вела его по пустым улицам. Гарью почему-то пахло сильнее, чем днем, смутно белели остовы русских печей, уцелевших после пожарищ; с запада, напоминая о призрачности тишины и покоя летней ночи, докатился глухой, смягченный расстоянием удар. Глаза наконец освоились с темнотой, Тимофей различил оставленную на углу немецкую гаубицу, задравшую черный тупорылый ствол - как пес, собравшийся завыть по мертвому хозяину; в глубине какого-то коридора, настежь открытого в такой поздний час, бледным синим светом горела лампочка.