Шрифт:
— Прямо скажу, не нравится, — повторил Дубровин. — Не по душе мне. Но говорю уж, все едино надобно это. Пришел я вот к этому рыжему олуху, указал он на Сазона, — говорю: примите в колхоз. А он начал кочеврыжиться. Говорит, не примем…
— Не приняли вас в колхоз? — снова спросил Шиллер, многозначительно переглянувшись с немецким корреспондентом. — А почему?
— А потому, видно, что считают меня кулаком.
Незовибатько, кашлянув, сказал:
— Разрешите мне объяснить вам…
— Один момент, — поднял руку Шиллер. — Поговорю сначала с ним, указал он на Дубровина, — а затем с вами.
— Не приняли, — мотнул головой Дубровин. — Обида у меня на них страшная… Потому и стал пить. — И он потянулся к стаканчику. — Налей, Сидоровна…
Анна люто посмотрела на Дубровина, ей хотелось сказать о том, что Дубровин во время хлебозаготовок вместо того, чтобы сдать хлеб государству, высыпал его в колодец. Но зачем сор выносить из своей избы на люди? Скажи об этом иностранцам, так они ж этого не поймут. И рассудят по-своему.
Дубровин, выпив водку, налитую Сидоровной, посидел немного задумавшись, потом встал.
— Вы меня извиняйте, господа иностранные. За ради бога, извиняйте. Я вам наговорил тут такого много поганого, что и самому стыдно стало. Брехал я все. По злобе своей брехал. Простите и вы, товарищи, — посмотрел он на Сазона и Незовибатько. — Не судите зазря… Прощевайте!
XXXV
Константин не спал всю ночь. Дождавшись, когда на взъезжей квартире все угомонились, он под утро встал, оделся и вышел на улицу.
На улице было тихо и пустынно. Луна, как помятая дыня, висела над станицей, рассеивая повсюду тусклый призрачный свет. На окраине станицы хрипло и яростно лаяли собаки.
Константин направился к дому отца. Вот он, старый белостенный дом, в котором Константин родился, провел свое милое детство, забурунное отрочество, да и большую часть юности.
С сердечным замиранием коснулся от щеколды калитки.
«Блудный сын переступает порог отчего дома после долгих лет скитаний на чужбине», — горестно усмехнулся он.
Он открыл калитку и вошел во двор, залитый лунным светом. Из-под сарая, загремев цепью, остервенело глухим басом залаял пес. Убедившись, что собака на привязи, Константин прикрыл калитку. Перейдя через двор, поднялся на крыльцо и постучал в дверь.
В сенях послышались шаги.
— Кто это? — спросил глуховатый мужской голос.
«Кажется, брат Захар?» — подумал Константин и спросил:
— Ты, Захар?
— Я. А ты кто?
— А вот откроешь — увидишь…
— Ну, а все-таки?
— Да открывай, Захар, открывай, дорогой. Чего боишься?.. Свой я.
— Голос что-то знакомый, а не пойму кто, — пробормотал Захар и, откинув засов, открыл дверь. — Кто это? — всматривался он в Константина. Не угадаю. О! — вдруг вскрикнул он с испугом. — Да неужто ты, Костя?
— Я, родной, я, — срывающимся от волнения голосом промолвил Константин.
Они бросились друг к другу в объятия.
— Откель же ты, братец, заявился? — спросил Захар, утирая глаза рукавом рубахи.
— Тихо! — предупредил его Константин:
— Ну что же мы стали тут-то? — прошептал Захар. — Входи, Костя, в хату…
— Нет, не надо. Посидим здесь, поговорим на крылечке.
Они стали на ступеньках крыльца. Захар удивленными глазами оглядывая Константина с ног до головы.
— Братец, стало быть, ты жив-здоров? — спросил он.
— Как видишь.
— А письмо-то мы от тебя осенью получили. Мать панихиду за упокой души твоей отслужила…
— Намеревался, Захарушка, руки на себя наложить, да вовремя одумался. Захотелось еще немного пожить, повидать родину, родных…
— Ну и правильно сделал, братец, — сказал Захар. — Успеем еще належаться в сырой земле. Как бы ни было иной раз плохо, а на свете белом жить хочется…
— Отец дома? — спросил Константин.
— Эх, отец, отец! — печально проговорил Захар и заплакал. — Нету теперича у нас бати.
— Как нет? Умер, что ли?
— Нет, не умер, — замотал головой Захар. — Зарестовали его.
— За что?..
Захар тихо и неторопливо стал рассказывать брату, какие события произошли в их доме.