Мы ещё минут сорок поболтали на разные темы, сравнивая жизнь в Москве и в Кундерах, а потом я рассказал ей о своем визите к писателю Горохову, книги которого, как оказалось, она знала намного лучше меня.

– Мне нравится, как он пишет, - сказала она.
– Я по несколько раз перечитывала его повести "Святая вода", "Паломники" и особенно - "Жду ответа, как соловей лета". Я не знаю, соблюдает ли он посты и верен ли своей супруге, но, читая его книги, мне почему-то хочется стать если и не монахиней, то по крайней мере - женой священника.

– А как насчет библиотекаря?
– сострил я неожиданно для самого себя.

– Ну-у-у, если библиотекарь примет сан священника...

Я представил себе наше село Рождествено, облупившуюся полупустую церковь, зимний лес вокруг и скользящие через замерзшую Волгу сани, в которых сидит Аня в шубке и рядом - я в черной рясе... И сознание тут же дорисовало толпу мокроносых расхристанных мальчишек, которые оравой бегут по сельской улице за нашими санями, выкрикивая какие-то нелепые дразнилки, типа "Поп, поп - толоконный лоб!" или что-нибудь в таком же духе.

И я скомкал напрашивавшийся ответ, как недописанную записку.

Мы договорились встретиться на другой день в шесть часов вечера возле памятника Пушкину, попрощались у входа в её подъезд и, едва успев на последний поезд метро, я поспешил к ожидающему меня на квартире Панкратия Пивогорова ночлегу...

...И вот наше путешествие по Москве подземной подошло к концу и, выйдя на станции "Тверская", мы поднялись с отцом Мирославом по эскалатору и, пройдя через главный вестибюль, направились к выходу на площадь...

Глава О (70).

"ОНэксим-Банк, - гласила полыхающая яркими лампочками надпись на бывшем кинотеатре "Россия", - это гарантия стабильности и..."

Однако, какие еще, кроме стабильности, гарантии символизировал собой этот самый "Онэксим-Банк", я прочитать не успел, так как увидел стоявшую возле памятника Александру Сергеевичу Аню и в радостном нетерпении помахал ей рукой.

– Так это у тебя с ней встреча?
– увидев ответный жест Анюты, поинтересовался отец Мирослав.

– Да, - кивнул я, - с ней. Идемте, я вас познакомлю.

Мы сделали несколько шагов навстречу Ане, и я уже чуть было не сказал ей: "Привет! Познакомься - это отец Мирослав Занозин, он мне помог сегодня разобраться в некоторых сложных вопросах", - как какая-то внезапная сила заткнула мне рот тугим комком пыльного воздуха, по ушам ударила волна близкого грома, я увидел, как под одной из стоявших вокруг памятника скамеек мгновенно вспух кроваво-золотой куст взрыва, полетели вокруг обломки досок, камни, обрывки чьей-то одежды и подброшенные взрывной волной тела гулявших. Взвизгнув от удара о камень, один из осколков чиркнул по постаменту памятника и, звякнув где-то в стороне об асфальт, от него отлетела отсеченная (брошенная на сувенир поколению "П"?) первая буква фамилии поэта.

"Это же неправильно!
– тотчас вспыхнула в моей голове нелепая, кричаще-паническая мысль.
– Он же не Ушкин, он - Пушкин! Надо объяснить это всем, надо сказать об этом Анечке и отцу Мирославу, надо немедленно..."

Но вокруг вдруг сделалось совершенно темно, голова моя метнулась от меня куда-то в сторону и, едва поспевая за ней, я полетел вместе с пыльным вихрем и подброшенными взрывом предметами в черную бездну беспамятства.

Сколько оно продлилось, я не знаю, но, судя по тому, что за это время к месту теракта успели приехать спасатели и милиция, я провалялся в обмороке минут пятнадцать, а то и больше.

– ...Давай, давай, поднимай его, бери за ноги, - наконец-то пробился ко мне голос извне и, разлепив на мгновение веки, я увидел склоненных над собой людей в форме МЧС, которые пытались поднять меня и уложить на стоящие рядом носилки.

– Я сам, сам, - пробормотал я, чувствуя, что мои руки и ноги находятся на месте и, кажется, слушаются меня.

– Сам?
– переспросил один из склонявшихся ко мне.
– Сможешь? Тогда давай... вот в этот автобус, - и повернул меня лицом к стоявшему поблизости автобусу с распахнутыми дверцами.

Держась рукой за распухший лоб, я, покачиваясь и почти ничего не видя перед собой из-за отяжелевших, не поднимающихся век, добрел до дверей автобуса и, подхваченный чьими-то сильными руками, поднялся в салон и сел на ближайшее сидение, спиной к водителю. Кто-то сразу же сунул мне в нос противно пахнущую нашатырем ватку и принялся обрабатывать влажным тампоном горящий лоб.

Я попытался вторично открыть глаза и увидел перед собой озабоченную пожилую докторшу.

– Ничего, ничего, - сказала она, увидев, что я очухался.
– Все будет хорошо, ничего страшного не случилось, тебя просто ударило по голове вырванной из скамейки доской. Лоб, конечно, ещё поболит, и синяк может разойтись на лицо, но сотрясения вроде бы нет...