После этого молчать больше я не мог. Меня распирало желание хоть как-нибудь, хоть намеком, хоть полунамеком поделиться с отцом моими патриотическими настроениями и распиравшими меня тайными замыслами. Стараясь не отставать от него и идти с ним в ногу, я стал сбивчиво рассказывать, что вот, мол, недавно мы с мамой были в Гостином Дворе, покупали что-то и видели там маленького офицера.

– Какого "маленького"?
– спросил отец, не поворачивая головы. Низенького роста, что ли?

– Да нет, - сказал я.
– Пгосто маленький. Мальчик еще.

И я рассказал обо всем, что мы с мамой видели: о мальчике-подпоручике, о золотых погонах, о Георгиевском кресте, о старушке в траурной вуали...

Отец глухо посмеялся, похмыкал, пофыркал.

– Глупости, - сказал он.
– Никакой этот мальчик не офицер.

– Как?!!

Помню, я не только удивился - я испугался.

– Как? Почему глупости? Почему не офицег?

– А потому, что в четырнадцать лет подпоручиком стать нельзя.

– Нет, можно, - воскликнул я, сам удивляясь смелости, с какой позволяю себе разговаривать с отцом.
– Можно! Его потому что за подвиг... пгоизвели... за гегоический...

– А ты это откуда знаешь?

– Он сам сказал.

– Сам? "Произвели за подвиг"? Так и сказал?

Отец опять пофыркал, похмыкал.

– Стрелок он, а не герой, этот твой подпоручик.

– Что значит стгелок?
– не понял я.
– Ну, вот... Ведь все-таки, значит, он стгелял?

– Да. Стрелял. Только не из ружья.

– А из чего?

– Не знаю из чего... Стрелками называют мазуриков, обманщиков. Это нищие, которые притворяются калеками, чтобы разжалобить баб.

– Нет!!!
– вдруг закричал я.

И остановился. И еще раз во весь голос закричал:

– Нет! Нет! Не-е-ет!!!

– Ты что?
– сказал папа.
– Ты что кричишь? С ума сошел?

Он взял меня за руку.

– Идем. Люди смотрят.

Но я не мог идти. Что-то со мной случилось. Не шли ноги. Никогда раньше со мной такого не бывало. Отец пробовал вести меня, но я, как связанный, повис на его руке. И худо мне стало, закружилась голова, скрутило что-то в животе.

– Меня тошнит, - провякал я, вцепившись в папину руку.

– Эх ты, - сказал папа.

Он оттащил меня за угол. И там, на газончике, у ограды дворцового сада, меня стошнило. Отец постоял, подождал, дал мне чистый платок.

– Ну что, легче стало?

– Да, благодагю вас, - простонал я.

– Идти можешь?

– Кажется...

На Невском отец подозвал извозчика, подсадил меня на сиденье. Извозчик спросил адрес, почмокал губами, пролетка дернулась и мягко покатилась по торцовой мостовой.

Отец слегка придерживал меня за плечо. За всю дорогу он только один раз спросил, лучше ли мне, и я сказал, что да, лучше, хотя как раз в эту минуту мы проезжали мимо Пажеского корпуса{372}, а напротив был Гостиный Двор, и мне опять вспомнился этот стрелок, и опять меня стало давить и мутить. Но я сжал зубы и справился с этой гадостью.

На Фонтанке, пока отец расплачивался с извозчиком, я юркнул в вороте, добрался до подъезда и, хватаясь руками за перила, поднялся на второй этаж. Мне было стыдно смотреть отцу в глаза. Но, как мне показалось, и ему тоже почему-то было стыдно.

Маме ни он, ни я ничего не сказали. Уйдя в детскую, где Вася и Ляля шумно играли в лошадки, бегали и звенели бубенчатыми вожжами, я сел за парту, хотел вынуть книгу, но в эту минуту пришла горничная Стеша и сказала:

– Вас папочка зовут.

Скинув свой защитный френч и повесив его на спинку стула, отец сидел за письменным столом, курил и поигрывал серебряной почерневшей вставочкой.

– Ну как?
– сказал он с какой-то кривоватой усмешкой.

Я осторожно прикрыл дверь, подошел к столу.

– Хогошо. Благодагю вас.

– Очухался?

– Да, - усмехнулся я так же кривовато.

– Я вот что хотел, - сказал отец, покашливая, постукивая вставочкой и глядя куда-то в сторону, за окно.
– Вообще-то, ты знаешь, всякие бывают чудеса на свете. У нас, например, в полку один полячок, тоже лет четырнадцати-пятнадцати, до унтера дослужился...

Я стоял, опустив голову, и, не глядя на отца, старательно выковыривал ногтем канцелярскую кнопку, которой был пришпилен к столу отставший уголок зеленого ломберного сукна.