— Об этом надо его самого спросить, — возразил Рашков.

— Вы говорите так, словно уверены в его существовании…

— Не уверен, но допускаю.

— Да объясните же, наконец, Николай Фомич! — взмолился Цветков, но тут же спохватился: — Как я мог упустить из виду! Ведь он сделал то, чего мы так недавно добились и пока еще только в опытном порядке!

— Ну, то-то же, — добродушно усмехнулся Рашков. — А в наказание за вашу невнимательность я предложил бы вам самому все это выяснить.

— Каким образом? — удивился Цветков.

— Очень просто: вы поедете в командировку для розысков этого талантливого чудака.

Цветков благодарно взглянул на своего учителя:

— Ох, Николай Фомич, если бы вы знали, как я мечтал попутешествовать — ведь я уже год не расставался с лабораторией!

— Ну, вот и хорошо, хорошо… Если бы я не знал, не предлагал бы вам…

Рано утром Гущина разбудил телефонный звонок.

— Лева! У меня к тебе заманчивое предложение! — сказал Цветков. — Ты можешь взять командировку у себя в редакции?

— Куда?

— На Север. Мой академик очень заинтересовался твоей уткой и посылает меня на розыски.

— Постой, постой! Значит, академик считает дело стоящим! — воскликнул Гущин.

— А что мы будем искать? Еще таких уток?

— Пожалуй. И ученого.

— Какого? — изумился Гущин.

— Неизвестного талантливого чудака.

— Ничего не понимаю! Да что это за ученый? В какой области науки он работает?

— В той же, что и я.

— Значит, эндокринолог. Ну, хорошо… А почему он неизвестен? Почему чудак?

И зачем его надо искать?

— А вот послушай…

Цветкова и Гущина связывала крепкая дружба еще со школьных лет, хотя и характеры и профессии у них были различны.

Горячий, порывистый Гущин был журналистом. Он любил свою профессию, много и часто разъезжал и, как сам говорил о себе, три четверти сознательной жизни провел на колесах и под парусами. Цветков, начинающий ученый, уже несколько лет был ассистентом знаменитого Рашкова. В противоположность Гущину и несмотря на свою молодость, Юрий был нетороплив и часто слышал попреки от своего непоседливого друга за то, что не был легок на подъем. Но разве дружат только люди одинаковых профессий и характеров? Чаще бывает наоборот.

Гущина сразу захватило предложение Цветкова.

— Ехать вместе? Отлично! Конечно, газета охотно даст командировку. А если найдем неизвестного ученого, это будет такое замечательное событие, одинаково интересное и для читателей и для…

— И для нас с тобой. Значит, едем?

— Сам знаешь, меня долго уговаривать не надо. Едем безусловно. И как можно скорее!

— Но ты ведь еще не договорился о командировке?

— Я это сделаю в одну минуту!

Собственно говоря, Рашкову очень хотелось бы самому отправиться на поиски своего странного коллеги. Он имел серьезные основания предполагать его существование и был крайне всем заинтересован. Он даже сердился на Цветкова, который не обратил внимания на то, что прямо-таки бросалось в глаза.

«Но как мне ехать, когда я уже начал читать курс лекций студентам? А Цветкова можно освободить от работы на время», — думал Рашков.

У Гущина вопрос с поездкой разрешился легко. Он не ошибся: редакция охотно дала ему командировку.

— Едем завтра же! Нечего долго раздумывать! — торопил он Цветкова.

— Ты не очень увлекайся, Лева. Может оказаться и в самом деле утка, только газетная, — подтрунивал Цветков над его горячностью.

Но ироническое спокойствие приятеля еще больше возбуждало фантазию Гущина.

Он уже представлял себе сенсацию, которую произведут его сообщения, когда они найдут этого талантливого чудака.

Вдруг в глухой лесной избушке, среди топей и болот, они обнаруживают полусумасшедшего… или нет, просто талантливого самоучку, какого-нибудь обросшего седой бородой лесника или охотника, и он своим умом дошел до открытий, уже сделанных Рашковым!

— Конечно, мы этого чудака найдем! Я не сомневаюсь — Рашков прав: этот самоучка блестяще талантлив. Мы привозим его в Москву, он знакомится с достижениями науки и через год становится крупнейшим ученым, лауреатом!

Открывает…

— Логарифмы!

— И изобретает…

— Громоотвод!

— Никакой не громоотвод! Ведь он не техник, а физиолог. Открывает, допустим, неизвестную еще вам железу внутренней секреции.

— Эх ты, горячка! Ты и в школе фантазировал, да еще как! Помнишь, на уроке географии ты так увлекательно рассказывал о саваннах, что Петр Петрович спросил тебя, не жил ли ты сам в саваннах? А ты, не моргнув глазом, выпалил:

«Жил!» Помнишь, как все смеялись и дразнили тебя потом?