Поскольку хозяин уж очень меня подивил ответом, я к нему присмотрелся: мужик как мужик, курчавый, лопоухий, с передними зубами из нержавейки, которые производили то обманное впечатление, как будто у него на лице гуляет улыбка, а он ее стесняется показать.

– А что, - нерешительно спросил я, - дорога на Мордасов совсем плоха?

– Хуже некуда!
– сказал Кузнецов, перекусив нитку.
– Это не дорога, а чистая Сибирь! Ни по какой погоде проезду нет! Только я думаю, что это они нарочно...

– Что нарочно?
– воскликнул я.
– Почему нарочно? И, собственно, кто они?!

– Слушай, мужик: давай я тебя лучше чем-нибудь покормлю?..

Я охотно принял это предложение, тем более что за весь световой день съел только пару крутых яиц. И четверти часа не прошло, как хозяин выставил на стол кастрюлю супа - это была куриная лапша, сковородку картошки с салом (сало было, по всей видимости, свое) и буханку теплого еще хлеба (стало быть, хлеб тут пекли самосильно), и мы с Кузнецовым принялись за еду.

Мой визави продовольствовался настолько сосредоточенно, как если бы это было главное дело жизни, и я не осмелился заговорить с ним за обедом, как это вообще водится у людей.

Когда с обоими блюдами было покончено, я сказал:

– Вот что значит - подсобное хозяйство! По крайней мере, в Москву не надо ездить за колбасой...

Кузнецов отвечает:

– Да нету у меня никакого подсобного хозяйства! В доме кошки ободранной и то нет!

– Тогда откуда у вас такая экстренная еда?

– Да все оттуда же...

– Да откуда?!

– Из Мордасова возом возят: картошку, хлеб, мясо, птицу, пиво в железных банках, вареную колбасу.

– Про пиво в железных банках я даже и не слыхал.

– А я его пью и за честь не считаю, как тот же самый медовый квас!

– Квас тоже из Мордасова возят?

– Ну!

Разумеется, мне показалось странным, что какой-то глухой пензенский городок, о существовании которого я не подозревал еще неделю тому назад, снабжается так обильно, что тамошнее начальство подкармливает всю округу, что у них водится пиво в железных банках и даже какой-то медовый квас... Впрочем, по-настоящему удивиться я не успел, поскольку меня что-то стало клонить ко сну; Кузнецов постелил мне на огромном, старинном кованом сундуке, похожем на саркофаг, и в скором времени я заснул.

Продрал глаза я довольно рано, за окошком только-только мутнела мгла.

Хозяина дома не было; я подождал его с полчаса, потом подхватил свой клетчатый чемодан и пошел на станцию встречать обещанный накануне молоковоз. Действительно, в девятом часу утра, когда воздух уже посерел, проявился пейзаж и оконтурились окружающие предметы, к станции, по-утиному покачиваясь на ухабах, подрулил грузовик с цистерной, на которой было написано - "Молоко".

Шофер молоковоза представился так:

– Колян!

Я сказал:

– Как бы мне добраться до Мордасова, Николай?..

– Как добраться... Сядем и поедем! До самого химзавода вас довезу.

– А откуда вы знаете, что мне нужно на химзавод?

– Догадался!
– сказал Колян и завел мотор.
– Только по пути заедем в одно село. Там у них свадьбу играют четвертый день, так вот нужно забрать, пока живой, начальника ПМК.

– О чем разговор, - согласился я.

Дорогой мы больше молчали; Колян, как и полагается шоферу, таращился прямо перед собой, а я наблюдал заснеженный пейзаж: кособокие поля, пьяную череду столбов, которые заваливались в разные стороны, перелески, синевшие вдалеке, редкие полуразвалившиеся строения, - или просто смотрел на дорогу, из тех, что Афанасий Фет называл "довольно фантастическими", то есть на коричневое месиво, змеившееся перед взором и уходившее, сужаясь, за горизонт. От этой картины веяло сыростью, неприкаянностью, и почему-то все время хотелось закрыть глаза.

До того самого села, где четвертые сутки играли свадьбу, мы тащились приблизительно часа три; село было как село - две улицы сборных домов, выкрашенных светло-зеленой краской, заброшенная церковь, из которой торчали кустики, дом культуры, выстроенный из силикатного кирпича. Свадьбу мы приметили еще издали, по толпе ряженых, которые топтались посреди улицы под гармонь. Подъехали, и только Колян заглушил мотор, как нас окружили пьяные мужики, нарядившиеся в женские летние платья, с криками, с матерком повытаскивали из кабины и насильно - что называется, под белы руки повели в дом.

Я когда трезвый, то пьяных не люблю; по этой простой причине мне пришлась не по сердцу и свадьба вообще, и в частности хмельные рожи, низкие потолки, обстановка с претензией, загаженные полы, но особенно тяжелый запах вчерашнего винегрета, злых папирос и свекольного первача. Однако время сердце лечит: один лафитничек пропустил, другой, третий - и дело пошло на лад. Гляжу: ну симпатичные все физиономии, попадаются даже лица, явно тронутые сильной мыслью, и разговоры у них ведутся о непорядках на молоканке и преимуществах клевера перед люцерной, а не о повышении цен на водку и не о том, что вот баба Маня украла у бабы Фени беремя дров. Потом даже зашел разговор о том, как некий Хорошьянц вывел на чистую воду компанию мошенников и воров.