Лёха сделал пару шагов и тяжело опустился на стул, который тут же издал жалобный скрип. Взглядом окинул тумбочку, наклонился и выдвинул нижний ящик. Там, где-то в глубинах ящика лежал его диплом — синяя корочка Новосибирского государственного университета, Исторический факультет… Он со временем скрылся под ворохом старых накладных на ГСМ и пустых пачек из-под сигарет. Барон усмехнулся краешком губ. К чему эта античность? Кому здесь нужны знания о Пунических войнах или реформах Гая Мария?

Корнев достал из-под вороха бумаги диплом и аккуратно сдул с него пыль. В памяти нечаянно всплыло: «De mortuis aut bene, aut nihil» — о мертвых либо хорошо, либо ничего. Лёха предпочитал вообще не вспоминать о своей прошлой, гражданской жизни. Он пошел в армию, потому что… да хрен его знает, почему. Сначала была военная кафедра, потом ему предложили контракт. Обещали интересную службу и оформление военной ипотеки на квартиру, а в итоге Лёха очутился в части, которая расположена в какой-то жопе мира. И командует он сейчас отрядом профессиональных маргиналов, одновременно с этим ведя ежедневные бои с ветряными мельницами армейской бюрократии. Нет, это не жалобы, просто Корнев с усмешкой вспомнил военкома, который как заправский ярмарочный зазывала, красиво расписывал ему, тогда ещё совсем молодому парню, перспективы службы в армии.

Из латыни в повседневном лексиконе осталось разве что: «Pedicabo ego vos et irrumabo» (фраза содержит угрозу сексуального насилия), да и то звучала она в переводе на могучий русский матерный, которым старлей привык пользоваться в разговорах со своими подчинёнными и считал его куда более эффективным, чем изысканные фразы на мёртвом языке.

Воспоминания прервал тихий скребок по двери — за ней кто-то неуверенно ожидал разрешения войти.

— Входи, не заперто, —пробурчал Корнев и убрал диплом обратно под кипы накладных.

В проёме двери показалась голова старшины роты, а затем в комнате появился и весь прапорщик Сидоренко. Лицо у прапора было одновременно и испуганным, и удивлённым, словно он только что узнал о скором пришествии на землю нашу грешную Антихриста, причём он должен был прийти именно к нему, чтобы провести ревизию.

— Товарищ старший лейтенант… тут… такое дело… — прапорщик Сидоренко стоял, переминаясь с ноги на ногу, явно не зная, как сказать о случившемся.

— Рожай, Петрович. У меня еще план-конспект по боевой подготовке не написан, — Корнев махнул рукой в сторону прапорщика.

— Мыло пропало.

— В смысле?

— Ну, хозяйственное, три ящика. Со склада. Вчера было, сегодня тю-тю. Как корова языком слизала.

Барон откинулся на спинку стула и потер переносицу. Долбанный цирк…

— Петрович. Три ящика мыла… Ты хочешь мне сказать, что кто-то ночью взломал склад, обошёл караул, чтобы прихватить, сука, кусок вонючего щелочного варева? Да кому оно, на хрен, сдалось в таких объёмах? Эти воры твоё мыло жрать, что ли, собрались?

— Не могу знать! — выкрикнул прапорщик и встал по стойке «смирно», смотря преданными глазами на начальство. — Но факт налицо. Недостача! Если начвещ узнает о пропаже, он же нас живьём сожрёт.

— Значит так, — Корнев подался вперёд и упёрся локтями в стол. Его голос стал тихим и увещевающим. — Ты сейчас возьмёшь двух самых залётных дебилов из второго взвода и пойдёшь вместе с ними шерстить всё подряд: сушилки, каптёрки, тумбочки. Заглядывайте под каждую шконку. И если к обеду пропавшее мыло не найдете… я лично из тебя, Петрович, наварю нового. Будем использовать твои запасы жира. Ты меня услышал? — пророкотал голос старшего лейтенанта.

— Так точно! Разрешите бежать?

— Беги. И дверь закрой с той стороны.

Сидоренко испарился. Барон вздохнул, придвинул к себе стопку чистых листов и взял ручку. «Рапорт по факту утери материальных средств…». Господи, какая же тягомотина.

Он сделал глоток остывшего кофе из стоявшей на столе железной кружки. Взгляд Алексея зацепился за решётку на окне — ржавая и облупившаяся, как и всё вокруг. Идеальная метафора его нынешнего существования. Жизнь в клетке, которую ты сам же и охраняешь.

А за окном тем временем начинался новый день.

Лёха подошел к окну и плавным движением руки отодвинул запылённую штору в сторону. Плац за окном уже ожил, а его серый, весь в мелких трещинах асфальт, покрытый лужами от ночного дождя, отражал хмурое небо. По этой унылой поверхности также уныло маршировала рота срочников, прибывших из соседнего мотострелкового батальона.

Зрелище было жалким и одновременно завораживающим своей абсурдностью. Зелёные человечки в мешковатой форме, которая топорщилась на тощих плечах, пытались изобразить строевой шаг. Получалось откровенно хреново — кто-то сбивался с ритма, кто-то размахивал руками невпопад. Ботинки хлюпали по лужам, разбрызгивая грязную воду в разные стороны.

— Раз! Раз! Раз-два-три! Левой! Левой! — надрывным голосом кричал здоровенный сержант, багровея от натуги.

Его рык эхом разносился по территории части, отскакивая от кирпичных стен казарм. Барон смотрел на эту картину с лёгкой и даже какой-то отеческой иронией. Он помнил, как когда-то давно, в самом начале своей лейтенантской карьеры, он точно также срывал голос на плацу. И точно также искренне верил, что если заставить пацанов идеально тянуть носок и держать под углом сорок пять градусов, то из них обязательно получатся настоящие терминаторы.