Надя даже не пыталась бежать. Просто сидела, обхватив сына руками, чувствуя, как его маленькое тельце дрожит. Ванечка проснулся окончательно, испуганно завертел головой, вцепился в ее свитер.

В первом из вошедших она сразу узнала Самбурова — огромного, голодного, похожего на злобного пса, который наконец-то учуял добычу. Он прошел по салону тяжелым шагом, не глядя на остальных пассажиров. Остановился перед ней. Наклонился — так близко, что Надя почувствовала запах его одеколона: резкий, с нотой металла и пота.

— Надежда, — прошипел он сквозь зубы, голос низкий, как рычание. — На выход.

Он подхватил сонного Ванечку на руки — одним движением, без церемоний, как будто мальчик был свертком. Ванечка пискнул, дернулся, но Самбуров уже шел к выходу, крепко прижимая ребенка к груди.

Один из парней — молодой, с короткой стрижкой и пустыми глазами — схватил Надю за локоть. Пальцы впились в кожу сквозь свитер, как тиски. Она тихо застонала от боли, но он даже не посмотрел на нее — просто потащил наружу, как куклу.

Бабки в салоне смотрели осуждающе, поджимая губы, перешептывались: «Господи, что ж это такое…», «Бедный мальчик…». Но никто не вмешался. Никто не крикнул. Никто не встал. Только проводили взглядами — испуганными, осуждающими, но бессильными.

Как только они оказались на улице, автобус тронулся, унося с собой свидетелей, оставляя испуганную женщину один на один с псами любовника.

Автомобиль Марата Надя узнала сразу. Он подъехал и затормозил на такой скорости, что поежились даже охранники.

Выскочил из машины — широкоплечий, яростный, красивый, злой. Его глаза горели от ярости и бешенства. Надя внутренне улыбнулась — дорога, она по-прежнему дорога ему, раз его так разозлил ее поступок.

Он подошел к ней, все еще почти висевшей в жесткой хватке безопасников.

А потом размахнувшись ударил по лицу.

Не ладонью. Кулаком.

Так бьют не женщину, так бьют боксерскую грушу.

В лице что-то хрустнуло. От жуткой, непереносимой боли Надя завыла, заскулила как щенок, которого пнули жестокой ногой.

Она дернулась, ноги подкосились, но охранники не дали ей упасть. Марат смотрел ей прямо в глаза, и впервые в жизни Наде стало страшно.

Не просто страшно, что он уйдет, что бросит ее. Нет. Это был животный, первородный ужас жертвы перед своим охотником. Он смотрел на нее не как на человека, не как на любовницу или любимую женщину. Он смотрел на нее выбирая место для удара.

И снова ударил. Теперь в живот. Коротко и быстро — профессиональный, выверенный удар, без лишнего замаха. Кулак вошел под ребра, как нож в масло, выбивая весь воздух из легких. Надя задохнулась — не крикнула, а именно захлебнулась, рот открылся, но звука не было. Мир сузился до черных кругов перед глазами, до судорожных попыток вдохнуть хоть глоток воздуха, до тошноты, которая подкатила к горлу волной. Она согнулась пополам, ноги подкосились и на этот раз она все-таки упала — прямо на горячую, пыльную землю, которая тут же забила ей нос и горло.

Марат стоял над ней — дыхание ровное, даже не сбилось. Костюм чистый, манжеты не запачканы. Только костяшки правой руки чуть покраснели.

— Что с сыном? — голос Марата был абсолютно без эмоциональным, как будто спрашивал о погоде.

— Он в машине, Марат Рустамович, — тут же отрапортовал Самбуров, равнодушно глядя на корчившуюся в грязи женщину. — Не пострадал, только маленько испугался.

— Хорошо, — Марат был по-прежнему равнодушен. — Везите его домой.

— А эту куда? — кивнул Самбуров на Надю.

Марат медленно повернул голову к своему безопаснику. Взгляд — мертвый, пустой, но уже с той самой искрой, которая появлялась перед тем, как он отдавал окончательный приказ.

— В подвал суку. На цепь. Без еды и воды.

Он произнес это спокойно, без крика, без злобы в голосе — просто факт. Как будто говорил о том, куда поставить машину или где оставить документы.

Развернулся и направился к автомобилю — широким, уверенным шагом, не обращая внимания на скулящую от ужаса любовницу, до которой, наконец, дошли его страшные слова.

Капли падали на холодный бетонный пол как метроном, отсчитывая одно им известное время.

Кап-кап-кап.

Падали, разбивались, превращались в маленькую лужу, которая стекала куда-то в темноту, сводила с ума, доводила до исступления.

Кап-кап-кап.

Женщина, прикованная к бетонной стене за шею, тяжело сглотнула. Цепь была короткой — ровно настолько, чтобы она могла сидеть, но не встать полностью. Металлический ошейник врезался в кожу, натирал до мяса, но она уже не чувствовала боли — только тупое, постоянное давление.