Две величайшие армии римского мира сошлись у стен древнего города в Галлии - и к закату дня узурпатор Септимий Север был мертв, а законный император Клодий Альбин подтвердил свое право повелевать Римом.
Но это право не дается раз и навсегда, в чем императору неоднократно пришлось убедиться.
Десять лет спустя император Альбин собирается в великий поход, который должен навсегда изменить карту известного мира...
Вместо эпиграфа:
«…Мальчик откашлялся и тем же голоском, каким он, вероятно, декламировал Гомера, стал перечислять легионы:
— Первый Италийский, Первый Минервы, Первый Парфянский, Второй Парфянский…
— Дальше! — торопил Целианий.
— Третий Парфянский, Верный до гроба. Второй Италийский, Второй Дополнительный постоянный…
— Какие знаки у Второго Дополнительного?
— Вепрь и Пегас, — бойко ответил мальчик.
— А у Второго Италийского?
— Волчица, питающая сосцами близнецов, — с меньшей уверенностью произнес Диадумениан. И вдруг спросил: — А что такое сосцы?
— Продолжай, продолжай! — нахмурился педагог.
Мальчик вздохнул и снова стал перечислять легионы:
— Четвертый Флавиев Счастливый, Четвертый Скифский, Пятый легион Жаворонка.
— Я же тебе говорил, что такого легиона нет больше в списках римского войска. Его изрубили сарматы и захватили легионные знамена. А легион, потерявший свои орлы, перестает существовать. Еще каких легионов нет более?
— Легионов Вара.
Плачущим голосом Диадумениан продолжал:
— Девятый Триумфальный, Десятый Близнец, Двенадцатый Громоносный, что стоит в Митилене… Четвертый Марциев Победоносный…»
Антонин Ладинский, «В дни Каракаллы».
Пролог. Кровь, мясо, катафракты.
Февральское небо над Галлией напоминало старый, изъеденный молью саван — серое, тяжелое, набухшее ледяной влагой, оно низко нависло над плато Сатоне, словно боги затаили дыхание в ожидании величайшего святотатства. Девятьсот пятидесятый год от Основания Города подходил к своему кровавому зениту. Здесь, в окрестностях Лугдуна, воздух был настолько пропитан запахом железа, конского пота и дешевого кислого вина, что казался густым, как смола.
В претории императора Септимия Севера пахло иначе. Здесь царил аромат дорогого ладана и старой кожи, но холод пробирался и сюда, заставляя пламя светильников дрожать.
— Они выстроились дугой, Цезарь, — Гай Фульвий Плавтиан, префект претория и верный пес Севера, ткнул пальцем в карту, разложенную на массивном столе. — Альбин вывел своих бриттов на возвышенность. Его правый фланг прикрыт оврагами. Если мы ударим в лоб, наши паннонцы захлебнутся в собственной крови еще до того, как увидят глаза врага.
Север не смотрел на карту. Его лицо, иссеченное морщинами и выдубленное ветрами африканских пустынь и дунайских степей, казалось отлитым из темной бронзы. Его глаза, черные и глубокие, как колодцы древнего Лептис-Магна, блуждали где-то за пределами палатки.
— Кровь — это лишь плата, Плавтиан, — голос императора прозвучал сухо, с едва уловимым гортанным акцентом, который он так и не вытравил за годы службы Риму. — Паннонцы, мизийцы, даки… они дикие псы. Им не нужна стратегия, им нужна добыча. Альбин считает, что против него стоят римляне. Он ошибается. Против него стоит гнев земель, которые Рим топтал веками.
— Но наши потери будут чудовищны, — вставил один из легатов Пятого легиона. — Бриттские легионы — это кость от кости старого Рима. Они дисциплинированы, они верят, что спасают Империю от варвара на троне.
Север внезапно резко обернулся, и в его взгляде вспыхнуло нечто такое, что легат невольно отступил.
— Пусть верят, — процедил император. — Вера — прекрасное украшение для покойника. Идите к своим орлам. Когда солнце коснется зенита, я хочу видеть, как земля под Лугдуном станет красной. Не щадите никого. Сегодня нет «своих». Есть только те, кто должен умереть, чтобы я мог жить.
Когда полководцы, позвякивая доспехами, покинули преторий, Север остался один. Он медленно подошел к тяжелому сундуку в углу, скрытому за занавесью из тирского пурпура. Оглянувшись на вход, он коснулся незаметной защелки. Панель отошла в сторону, открывая нишу.
Там, в неверном свете масляной лампы, стоял бюст из белого, как сахар, мрамора. Лицо героя было суровым, с горбатым финикийским носом и глазами, которые, казалось, видели сквозь века. Это не был Юлий Цезарь. Это не был Август.
— Сегодня свершится наша месть, — прошептал Септимий Север, и его ладонь легла на холодный камень лба статуи. — Сегодня я принесу такую жертву твоему праху и твоей памяти, что мир содрогнется, великий Ганнибал.
Он смотрел на изображение своего предка, великого пунийца, который когда-то поставил Рим на колени, но не смог его задушить. В жилах Севера текла кровь Карфагена — того самого города, который римские свиньи засыпали солью триста пятьдесят лет назад. Римляне думали, что они ассимилировали его народ, что они сделали их своими верными подданными. Глупцы. Гнев пунийца не остывает столетиями, он лишь кристаллизуется, превращаясь в чистую, холодную ненависть.