— Слава Богу, вот и Ивановка, — перевел дух помещик.

Ужинать сели уже за полночь. Разбуженная дворня зажгла свечи и накрыла стол.

— Давай сперва по водочке дерябнем. — Антон Ильич придвинул к себе рюмки. — Моя Анисья знатное белое винцо делает. Как выпьешь, так даже за душу берет!

Офицер кивнул, залпом опрокинул стопку и тут же, сморщившись, потянулся за закуской.

— Что, не пошла? — улыбнулся Антон Ильич. — Как говорится, первую перхотою, а третью охотою. Давай, свет мой, Сергей Платонович, закусывай, голубчик.

Офицер не заставил себя долго упрашивать и с жадностью принялся за еду. Холодный борщ с плавающим поверху жиром особого аппетита не вызывал, но в животе после пережитых треволнений призывно урчало.

Хозяин тоже отхлебнул из тарелки, поморщился и посмотрел на гостя.

— Ложка-то узка, таскает по три куска: надо ее развести, чтобы таскала по шести. Анисья! — крикнул он.

Раздался топот босых ног, и кухарка Анисья, закутанная в платок, появилась в дверях.

— Ты что ж, думаешь, раз время позднее, то мы эту гадость есть будем? А ну неси нам чего-нибудь стоящего...

«Стоящим» оказались: жареные грибочки, подрумянившийся бараний бок и запеченный в тесте тетерев. Ночник просверкал до зари. Спать легли уже на рассвете.

Ближе к вечеру следующего дня, Антон Ильич давал указания гостю.

— Вот он, тот самый лабаз, — рассказывал помещик, показывая офицеру покосившийся сарай, стоявший на отшибе, к которому от дома вела заросшая бурьяном тропинка.

— Внутри ничего интересного, — помещик с усилием отворил скособоченную дверь, — так, хлам разный. Но вот это место особенное.

Он разбросал ногой валявшееся повсюду сено и подвел гостя к пятачку земли посредине сарая.

— В полночь здесь огонек появляется. Будто светляк крупный светит. Вот как появится, надо сразу копать. Заступ вона стоит, к стене прислонен. Если признает тебя амулет, то в руки дастся. А возле лабаза я телегу запряженную поставлю. Выйдешь и езжай в лес по проселочной дороге. Увидишь поляну, жарками усыпанную, слезай и жди.

Офицер как зачарованный слушал помещика. Обхватив плечи руками, он покачивался из стороны в сторону и о чем-то мрачно размышлял.

— Антон Ильич, а живой-то я вернусь?

— Вернешься, Сергей Платонович, у нечисти все по совести, не то что у людей, — успокоил офицера хозяин. — И не забудь золота взять. Пудов десять проси. Но, чур, уговор — половина награды моя.

— Слушай, Антон Ильич, а не боишься, что я душегубом окажусь? И за это самое золото тебя жизни лишу? — Глаза офицера недобро сверкнули.

Хозяин лишь пожал плечами:

— Нет, не боюсь. Не из корысти собака кусает, из лихости. А лихости в тебе, Сергей Платоныч, уж прости, ни на грош.

Ближе к полуночи офицер, уже изрядно подкрепленный белым хлебным винцом Анисьи, подошел к лабазу. Ночь, как назло, выдалась ненастная, бурная. Да, в общем-то, и весь день, начиная с обеда, дождило. Офицер, поеживаясь от пронизывающего покосного ветра, зашел в лабаз. Строение, еще при свете поражавшее своей удручающей ветхостью, сейчас казалось старым прогнившим склепом. Тлетворный запах сочился отовсюду, а тихое шуршание крыс, заставляло офицера каждый раз вздрагивать. Достав из кармана пахитоску, офицер закурил. Клубы дыма образовывали в сыром помещении причудливые узоры, то превращаясь в сказочных зверей, то сворачиваясь в клубки, как невиданные доселе змеи. Сердце мерно колотилось в груди офицера, руки заметно подрагивали, но решительно стиснутые зубы говорили о неустрашимой решимости. Долго ждать ему не пришлось. Свечение он заметил почти сразу. Убедившись, что чуть видимый огонек, пробивающийся из земли, ему не примерещился, офицер, недолго думая, схватил заступ и начал копать. Комья земли отлетали в сторону; несмотря на холодную ночь, офицер покрылся испариной, и вот, откинув в сторону очередной пласт земли, он увидел то, что искал. Проклятая табакерка из копытного рога ярко светилась в темноте. Офицер присел на корточки и долго рассматривал желанную вещь. Затем осторожно, словно боясь обжечься, протянул руку и подрагивающими пальцами взял заветную табакерку. Она сияла и переливалась огнем; казалось, еще секунда — и обожжет руку, но внутреннее пламя не жгло, а лишь холодило.

Опомнившись, офицер крепко сжал в руке ледяную табакерку и выскочил на улицу.

Антон Ильич из окна дома видел, как от лабаза к запряженной телеге метнулась тень. Теперь оставалось только ждать....

К дому офицер подъехал уже на рассвете. Дождь прекратился, но туман затянул окрестности белой пеленой. Ввалившись в гостиную, мокрый и озябший, офицер дрожал всем телом, глаза его лихорадочно бегали, руки измазанные землей, нервно теребили ворот куртки.

— Сергей Платонович, голубчик, — метнулся ему навстречу хозяин. — Жив? И золотишко привез?

Офицер ничего не ответил, только посторонился и кивком указал помещику на дверь. Антон Ильич, как был в халате и тапочках на босу ногу, так и выскочил на улицу. Возле террасы стояла телега, нагруженная мешками.

— Получилось! — завопил от радости помещик. Он начал приплясывать на месте, не замечая, что залез в большую лужу и с ног до головы обляпался грязью. Офицер безучастно наблюдал за хозяином, привалившись плечом к влажным перилам. В глазах его мелькнул холодный алчный огонек. Он неторопливо подошел к заступу, лежавшему возле крыльца, поднял его и, неловко примериваясь для удара, шагнул к Антону Ильичу. Помещик так ничего и не заметил. Он стоял, вцепившись руками в ближайший мешок, обнимал его и крепко прижимал к груди, чувствуя в своих объятиях богатство, славу... весь мир! Офицер размахнулся и опустил железный наконечник на затылок помещика. Раздался едва слышный хруст. Тело Антона Ильича обмякло и медленно сползло в грязь.