— Садись, — сказал Климов, наливая гостю крепкий душистый чай. — Как ты влетел, я знаю… Расскажи, зачем на юг мотался и про разговор с Ягуниным — кто начал.

— На юг мотался — бабки занимать. В Москве поостерегся: глаз много, ушей много, и языки у всех длинные… Ягунина навестил по старой дружбе — чайку попили, за жизнь поговорили… Здесь он мне фотку и засветил…

— За что вы Слепнева приговорили?

— Он нахал, Константин Иванович. Крепкий нахал! Чужих раздевал — ладно, но он и своих не жалел, потрошил, как ку-рей! Ему шептали: остановись, братва осерчает — худо будет! А он свое: я их играть не заставляю, они сами в петлю лезут… В общем, блатные в конце концов не выдержали — снять с пробега! И баста.

— Ваши убили?

— Мы этим не занимаемся, Константин Иванович — за падло. Мы просто бабки отстегнули — и все, с концами.

— Ладно, замнем, — сказал Климов, прекрасно понимая, что лишнего Таксист не сболтнет. Будет говорить только то, что ему выгодно и что не противоречит кодексу чести, который он сам же для себя и выработал. Например, он мог сообщить о факте убийства, но назвать имя убийцы отказался бы наотрез — предательство! Ну где здесь логика?

Тюбиков допил чай, закурил с разрешения хозяина и неожиданно выпалил:

— Сегодня лох объявился, только в другом обличье — моряк торгового флота.

— Где он тебя сыскал?

— Опять во Внукове.

— Играли?

— Нет. Он мне сделку предложил… Я, значит, сдаю ментов, которых мы подкармливаем, а он возвращает мне бабки.

— И ты подписался?

Тюбиков вздохнул и посмотрел на Климова с такой тоской, что последнему все стало ясно — сдал.

— Кого из ментов ты назвал?

— Начальника Внуковского отделения милиции Щупакова.

В памяти Климова мгновенно всплыла крепенькая, ладно скроенная фигурка бывшего чемпиона Советского Союза по самбо в полусреднем весе Анатолия Щупакова. Звание Мастера спорта он получил еще в студенческие годы, поэтому топал по служебной лестнице со скоростью курьерского поезда: в тридцать лет — майор, в тридцать три — подполковник. Ему все прочили блестящее будущее, ибо работник он был неплохой — выдержанный, дисциплинированный, приятный в общении и в меру пьющий, но… Толя сам приостановил свою карьеру — отказался от перевода в главк, заявив, что он — опер и в кабинете ему сидеть тошно и противно. Начальство расценило его заявление как акт скромности и преданности делу, повысило в должности и оставило в покое. А Щупакову только того и надо было. Он давно спелся с внуковскими авторитетами, кормился из их общака, имел машину, квартиру, дачу и считал свое нынешнее положение гораздо более прочным и надежным, чем то, которое занимал бы, бегая в шестерках у министра.

— Деньги он тебе вернул? — спросил Климов.

— Вернул. Но выставил условие… Спросил, каким образом я передаю деньги Щупакову — лично или кладу на счет в банке. Я сказал, что кладу на счет. А он… — Тюбиков витиевато выругался, — значит, мне и говорит: «Ну, тогда рули в банк. Положим вместе. А то ты опять их по дороге проиграешь».

В глазах Климова вспыхнули недоверчивые огоньки.

— И вы поехали?

— Поехали, — кивнул Тюбиков. — И положили.

— На предъявителя?

— Да.

— В какой банк?

— «Лира».

«Что-то здесь не сходится, — подумал Климов. — Толя Щу-паков хоть и мудрый змей, но на сорок шесть лимонов не тянет. Красная цена ему в базарный день — три, ну от силы четыре лимона в месяц, значит, значит… Значит, Тюбиков проиграл общаковские бабки — был вор в законе, а теперь мудак в загоне!»

— Ну и чего ты от меня хочешь?

— Константин Иванович, я подумал, что лох — ваш человек. — Тюбиков тяжело вздохнул. — Ваш?

«Во где собака зарыта! От братвы Тюбиков отмазался — вернул деньги в общак, а вот как отмазаться от лоха, не знает, поэтому и приплелся ко мне. А у меня выбор небольшой… Если я скажу, что лох — наш человек, то эта гнида упадет на колени, признается во всех грехах смертных, но… общак не выдаст. Скажет: «Начальник, я такого слова даже не знаю». Значит, этот вариант исключается…»

— Ошибся ты, Алексей Васильевич. Мастера сыска у нас есть, а вот игроков, которые могли бы с внуковскими гонщиками поспорить, еще не водилось. И не водится.

— Значит, он залетный…

— Залетный, — подтвердил Климов. — А ты его на общак навел! У тебя голова на плечах или кочан капусты? Чем ты думал? Ведь ты же себе смертный приговор подписал!

— До приговора далеко, — зло выдохнул сигаретный дым Тюбиков. — Что у нас общак, знают все: и блатные, и менты, а вот взять его… — Он сложил пальцы в кулак и показал кукиш. — Никому не удастся!

— Зачем же тогда лох с тобой до банка мотался?

Тюбиков пожал плечами.

— Если он из другой группировки и если они что-то задумали, то это война — отстрел авторитетов начнется. И чем все это кончится, одному Богу известно.

Климов встал из-за стола, прошелся по комнате.

— Ты женат?

— Трое детей.

— А какого черта в эту свару полез? Ты же битый пес, а карты раскинул…

Тюбиков погасил сигарету, достал новую.

— Не за то отец сына бил, что в карты играл, а за то, что отыгрывался. Вот и отыгрался…

— А что он тебе напоследок сказал?

— Лох-то?

— Да.

— Пообещал геенну огненную, сказал: не можете жить по-человечески, будете в аду на сковородке жариться — голодные и раздетые.

— Так и сказал?

— Так и сказал.

«Непохоже, что этот парень человек Денисова, — подумал Климов. — Так менты не выражаются».

— Алексей Васильевич, ты же художник, можешь по жестам, говору определить профессию человека. Вспомни его еще разок — любимые словечки, манеру поведения…