— Понятно. Я тебя предупреждала.

— О чем?

Он что-то не помнил никаких предупреждений. Ни хороших, ни плохих.

— Я же говорила, Владимир Захарыч — очень волевой и бесстрашный человек…

— Бесстрашие и безрассудство — разные вещи.

Саньке хотелось дерзить. Теперь уже Нине. Возможно, само здание было таким, что делало всякого, входящего в него, нервным и злым.

— А что здесь было… Ну, до вашего офиса? — поинтересовался он.

— Детская комната милиции.

— Серьезно?.. А их куда же?

— В другое место перевели. Уплотнили, скажем так…

— Значит, у вас в Приморске с подростковой преступностью— полный порядок?

— Никакого порядка, — устало ответила она. — Как и везде…

— Ниночка, зайди! — крикнул из приоткрывшейся двери Буйное.

По девушке словно прошла волна. Из усталой и грустной она вдруг стала задорной, энергичной, готовой бежать хоть на край земли. Она даже как бы подросла.

— Извини, — коснулась она Санькиной руки своими холодными пальчиками и молнией метнулась ко все еще приоткрытой двери.

РАКОВИНЫ ГИБНУТ В ОБЕД

— Хто тут, гад, ходит?.. А-а?

По голосу можно было определить, что в желудке бывшего портового работника сейчас плещется не менее пол-литра водки. Тельняшка, прилипшая к его мощному туловищу, выглядела кожей, покрытой полосатой татуировкой. Мужик лежал лицом к стене и на скрип двери даже не обернулся.

В его узкой комнатке, густо утрамбованной духотой, запахом спирта и пота, висел подвальный полумрак.

Похрустев по осколкам битого стекла, Санька прошел к окну, отдернул штору, и хлынувший солнечный свет сделал духоту слабее. Хотя, скорее, он уже начал к ней привыкать.

— Ты форточку забил, что ли? — не мог он понять, почему не поддается ручка.

— Вот гадство!.. Кто там, гад, ходит?

— Это я, музыкант из Москвы, — наконец-то осилил проржавевшую гостиничную ручку Санька.

В комнату ринулся горячий воздух с улицы, но, похоже, тут же отступил назад. Духота не пускала его в себя. Воздух улицы выглядел холодным по сравнению с той смесью, что властвовала в комнате.

— Ни-ичего, гад, у меня не бери! — крикнул в стенку мужик. — У меня все пронумеровано! Поймаю, гад, ноги вырву и в ноздри засуну!

Санька посмотрел на свои ноги, потом на ноздри в мутном зеркале на стене и ничего не ответил.

— У те-ебе, гад, выпить ничего нету?

— Я не пью, — ответил Санька. — Особенно в такую жару.

Даже побег из офиса Буйноса не спас его от горького и одновременно нагонявшего сон чувства. Это походило на инфекцию, пойманную от Нины. Только вирус жил не в крови, а в глубине души. Его хотелось вытравить, но он не знал, есть ли такие таблетки.

— К тебе мой человек не приходил? — сев на единственное в комнате кресло, спросил Санька. — Вчера или сегодня.

— Чего ты, гад, спросил? — медленно повернулся к нему от стенки мужик.

Кровать застонала и так горестно завздыхала, что Саньке почудилось, что в комнате есть еще один живой человек.

— Ты один живешь? — спросил он.

— Один… Жена, гад, за товаром в Турцию укатила. Ее, гад, очередь. Моя — через неделю…

— Так приходил парень или нет?

— Какой-то хмырь моченый приезжал… Сопледон…

— На чем приезжал?

— На своих двоих. В смысле, гад, на ботинках с колесами…

— Серьезно?

Санька вспомнил осколок, вырванный из пятки Ковбоя, вспомнил густое коричневое пятно на полу, и удивился. С такой раной он бы сам, наверное, не смог ходить не меньше недели. А Ковбой уже ездил на роликах, будто пятки у него состояли не из мяса и кожи, а из дерева.

— Хор-роший ты парень, Санька! — подперев качающуюся голову рукой, объявил мужик. — Тебя ж Санькой зовут? О-о, я, гад, помню! Но я тебя еще сильнее, гад, полюблю, если ты мне хоть сто грамм, хоть сто граммулечек водочки нальешь, а?

— Когда перень-то приезжал?

— Что?.. А по утряне. Часов в восемь. Я еще тверезый был. Вот так, гадство…

— Он мне что-нибудь передал?

— Ага. Передал. Конфи…ренцивильно…

— Что-что?

— Конверт…вин…цитально…

— A-а, конфидециально!

— Во-во! Оно! Гадское слово!

Мужик по-прежнему лежал в позе римского патриция на пиру, но тельняшка и особенно щетина, завоевавшая его щеки вплоть до мешков подглазий, делали его совсем не похожим на патриция.

— Так что он сказал?