Влад не спрашивает.

Не уточняет.

Не тянет.

И от этого странно спокойно.

Не легко — но спокойно.

В этом есть что-то почти неправильное, но я ловлю себя на том, что не хочу это разрушать. Не хочу объяснять, уточнять, углубляться.

Я просто отталкиваю мысли дальше.

Не сейчас.

Я поворачиваю голову.

Смотрю на него.

— Ты очень собранный.

Голос звучит ровно.

— У тебя хорошо получается.

Он усмехается.

Медленно.

Уголок губ поднимается, но в этом нет ни лёгкости, ни благодарности. Только тень чего-то более тёмного, глубже обычного.

Пальцы на руле сжимаются, потом расслабляются.

— Получается?

Он повторяет это тихо, будто пробует слово на вкус.

Взгляд скользит вперёд, но я вижу, как в нём что-то меняется — становится острее.

— Ты видишь контроль.

Он чуть наклоняет голову.

— А это не он.

Кадык двигается, когда он сглатывает.

Усмешка становится шире.

Чуть.

— Это привычка не давать себе сорваться.

Голос ниже.

Глуше.

Он проводит языком по зубам, медленно, почти задумчиво.

— Потому что если дать...

Он не заканчивает сразу.

Дыхание становится глубже.

— Я не остановлюсь.

Слова ложатся спокойно.

Слишком спокойно.

Он бросает на меня короткий взгляд.

И в этом взгляде на секунду нет ничего человеческого — только чистое, голодное внимание, которое не маскируется, не сглаживается

— Кровь...
– произносит он тише, почти себе.

Пальцы на руле снова сжимаются.

— Это не просто еда.

Он выдыхает через нос, резко.

Это единственное, что заставляет чувствовать.

Голос остаётся ровным, но внутри него уже есть напряжение, которое не прячется.

— И чем больше берёшь

Он чуть улыбается.

— Тем меньше можешь остановиться.

Влад возвращает взгляд на дорогу, и выражение лица снова собирается, становится прежним — собранным, холодным.

Но это уже не обман.

Я видела, что под ним.

Машина сбавляет ход не сразу — скорость уходит постепенно, будто пространство вокруг начинает сопротивляться, требуя тишины.

Дорога сужается, становится уже, темнее, и вдруг открывается.

Он останавливает машину у края.

Двигатель затихает.

Становится слишком тихо.

Я открываю дверь и выхожу.

Холодный воздух сразу бьёт в лицо — чистый, прозрачный, совсем другой. Я делаю вдох и замираю, потому что не ожидаю этого.

Передо мной — вода.

Гладкая, тёмная, почти чёрная в вечернем свете, и в ней отражаются огни домов, как будто их вдвое больше. Ни ряби, ни движения только ровная глубина, в которую хочется смотреть дольше, чем нужно.

Деревянный мост уходит вперёд, узкий, чуть влажный, доски темнеют от сырости. Он не новый, в нём есть что-то живое — следы шагов, времени, тишины. Он тянется прямо в эту воду, разделяя отражения, ломая их на две части.

Я поднимаю взгляд.

И замираю снова.

Горы поднимаются сразу, без перехода. Не где-то вдали — здесь, рядом, как будто пространство просто решило стать выше. Тёмные, плотные, они обступают озеро со всех сторон, закрывая горизонт. Вершины теряются в сумерках, растворяются в небе, и от этого кажется, что они выше, чем есть.

Дома прижаты к склонам.

Маленькие.

Слишком аккуратные, чтобы быть настоящими. Свет в окнах тёплый, мягкий, как будто его можно потрогать. Крыши уходят вниз ступенями, и всё это выглядит так, будто кто-то расставил их вручную, слишком точно, слишком красиво.

Сказка.

Только настоящая.

Я стою, не двигаясь, чувствуя, как внутри что-то на секунду отпускает. Не полностью — HO достаточно, чтобы сделать ещё один вдох глубже.

Он выходит следом.

Дверь машины тихо закрывается за спиной.

Я не оборачиваюсь сразу, но чувствую его рядом — это присутствие не путается ни с чем. Он тоже смотрит вперёд, и на секунду кажется, что даже в нём это место что-то сдвигает.

Влад стоит рядом слишком близко.

Я чувствую это ещё до того, как поворачиваюсь — как меняется воздух, как он становится плотнее, тяжелее. Когда я всё-таки смотрю, его взгляд уже на мне. Ни на озере, ни на горах — на мне.