— Смирнова, так почему ты пошла на свидание с Зуевым?

Мира

Я распахиваю глаза и смотрю на Калинина как на призрака. Мне послышалось? От страха у меня начались слуховые глюки?

— Что? — губы меня не слушаются, с них срывается неясный хрип.

— Я спрашиваю, почему ты пошла на свидание с Зуевым, — Степан деловито перекладывает бумажки с места на место, не смотря на меня.

— Он позвал, — чуть помедлив, отвечаю с осторожностью.

— Ясно, — Калинин дёргает уголком губ и, нахмурив брови, погружается в изучение бумаг.

Я продолжаю с недоумением хлопать глазами и смотреть в сосредоточенное и хмурое лицо моего начальника. Я улавливаю, как нервно подрагивают сильные пальцы и в раздражении трепещут крылья аристократичного носа.

Крамольная мысль о том, что босс меня ревнует, лампочкой мигает в голове и тут же исчезает.

— А почему Вы спрашиваете? — я сама не замечаю, как подаюсь вперёд, с жадностью всматриваясь в лицо Калинина и считывая все его эмоции.

Степан Александрович замирает. Сжимает пальцы на листах, оставляя на них заломы, вскидывает на меня тёмный взгляд.

Лицо холодное и бесстрастное, на глубине зрачков я вижу злость и раздражение.

— Вчера, Смирнова, я стал невольным слушателем твоего эмоционального разговора. Стало интересно, почему моя секретарь — высококвалифицированный специалист, имеющий цепкую хватку и умеющий проводить анализ ситуации даже в самых экстренных условиях, повелась на такого тюфяка. Да и Вы удивили своей мягкотелостью.

— Степан Александрович, разве не Вы вчера говорили, что моя личная жизнь должна оставаться за пределами работы? — я вскидываю подбородок и складываю руки на груди, чувствуя, как горькая досада и обида разливаются в груди.

— Говорил, — кивает спокойно Калинин. — Надеюсь, что отношения вас троих не помешают дальнейшей работе команды.

— Уж поверьте, на переговорах это никак не отразится.

— Лебедева включена в команду сопровождающих, — взгляд Степана прилип к моему лицу, поэтому мне приходится приложить просто титанические усилия, чтобы не показать той боли того разочарования, которое меня охватывает.

Я не готова увидеть Леру сейчас. Боль от её предательства выжигает дыру в груди.

— Что ж… Кхм… Хорошо. Это никак не отразится на моём профессионализме.

— Не разочаруйте, — Калинин опускает взгляд на мои побелевшие костяшки пальцев, которыми я до боли сжимаю подлокотник сиденья, и кивает своим мыслям.

Я обмякаю в кресле, когда Степан отводит от меня равнодушный взгляд. Дышу прерывисто, пытаюсь взять контроль над дыханием. Порой меня трясти начинает от желания хорошенько приложить Калинина чем-то тяжёлым. Невыносимый сноб и хам.

Я поднимаюсь со своего места, Степан тут же бросает лениво:

— Мой кофе остыл. Принесите горячий.

— Как скажете, Степан Александрович, — вопреки профессионализму мне не удаётся скрыть скрип зубов за вежливостью.

Я направляюсь на поиски стюардессы. Выхожу из зоны бизнес-класса и лицом к лицу сталкиваюсь с Лерой. И без того паршивое настроение со скоростью кометы летит вниз. Подруга выглядит плохо — под глазами синяки, а нижняя губа опухла, что не скрывает даже макияж. Я сцепляю зубы и делаю вид, что не замечаю Лебедеву. Пытаюсь обойти девушку, но она перекрывает мне дорогу.

— Привет, — говорит с вызовом.

— Дай пройти, — я складываю руки на груди и предпринимаю попытку обойти её.

— Давай поговорим о случившемся вчера, — в голосе Леры нотки вины и отчаяния.

— Я не вижу смысла ни о чём разговаривать, Лебедева, — мой голос звенит от бешенства.

Я всё так же не смотрю на Леру. Мой взгляд блуждает по салону самолёта.

— Ясно. Нашла идеальный повод, чтобы бросить Зуева, а сама со своим боссом решила начать отношения? — в голосе Леры усталость.

— Я всегда знала, что ты особым умом не наделена, но даже не подозревала, что всё настолько плачевно.

— Ты меня тупой обозвала сейчас?

— А нет, не так всё плохо, — я усмехаюсь. — Быстро поняла.

— Вообще-то, я написала твою курсовую на втором курсе, — говорит обижено Лера. — И не раз помогала тебе на экзаменах. Я вообще постоянно тебя оберегаю.

— Оберегаешь? — смешок выходит нервным. — Вчера я видела, как ты оберегала.

— Да что ты включаешь снова страдалицу? Я, конечно, по-твоему, тупая, да только не слепая. Я знаю, что ты по Калинину сохнешь с первого дня работы, — говорит тихо.