Внутри было тепло. Придворные в своих красных парчовых халатах и странных шлемах были заняты своими шелковыми веерами. Веера были жесткими, круглыми и украшены акварелью и каллиграфией, и порхали, как тысяча ярко раскрашенных бабочек. Жоссеран заметил, что многие из знати также носили маленькие, изящно вырезанные вазочки, в которые они время от времени сплевывали; это для того, чтобы не быть вынужденными плевать на ковры Императора. Татарские музыканты играли за большой ширмой, двухструнные лютни, гонги и барабаны создавали мелодии, режущие слух Жоссерана.

Император, казалось, сегодня был более расположен их принять. По крайней мере, трезв. Он возлежал на троне из золота и слоновой кости. На нем был шлем с ободком из кованого золота и халат из багряного шелка. Ноги его были обуты в короткие кожаные сапоги с загнутыми носами в татарском стиле. На этот раз рядом с ним не было Пагба-ламы в качестве посредника. Его золотые глаза были такими же бдительными и томными, как у кошки.

Жоссерану и Уильяму было велено оставаться на коленях, но один из слуг по крайней мере принес им серебряную чашу, наполненную черным кумысом.

Уильям отказался.

— Ему не нравится наше вино? — спросил Император напрямую у Жоссерана.

— Ему это запрещено нашей верой, — ответил Жоссеран.

— Он не пьет? По моему опыту общения с христианами, это не так. Тебе тоже запрещено?

— Я не священник.

— Значит, тебе нравится наше вино?

— Очень.

— А чаша тебе нравится?

— Она очень хороша, — ответил Жоссеран, гадая, к чему ведет этот допрос.

— Ее называют «Гнев Чингисхана».

Жоссеран осмотрел ее, размышляя, почему она так высоко ценится. Это была большая чаша, покрытая серебром, но очень простая и без украшений.

— Она сделана из черепа вождя, который бросил вызов моему деду, — объяснил Хубилай. — Он захватил его и приказал сварить живьем в котле. Когда тот умер, он отрубил ему голову своим собственным мечом и велел оправить череп в серебро. — Он сделал паузу, чтобы дать своим гостям переварить эту информацию. — В варварских землях у вас есть такие сосуды?

Осознавая скрытую угрозу, Жоссеран заверил его, что нет.

— Что он говорит? — потребовал Уильям.

— Он сообщает мне, что эта чаша сделана из головы одного из врагов его деда.

Уильям перекрестился.

— Дикари!

— А что говорит этот другой? — спросил Хубилай.

Жоссеран замялся, прежде чем ответить.

— Он трепещет в вашем присутствии, — сказал он, — и желает передать теплые пожелания от своего господина.

Император удовлетворенно хмыкнул.

— Скажи ему, я приношу ему благую весть о единой и истинной вере и обещание жизни вечной для него и всех его подданных!

— Уймись, — рявкнул Жоссеран.

— Я посланник самого Папы! Я не умолкну! Ради этого я и проделал этот путь. Ты будешь переводить для меня, пока я читаю этому типу папскую буллу!

Жоссеран повернулся к Императору.

— Мы желаем принести вам слово о христианской вере, которая несет надежду и радость людям повсюedу.

— В нашем царстве уже есть Сияющая Религия.

— Но это не истинная форма нашей веры.

Император мягко улыбнулся.

— Мар Салах, митрополит Шанду, говорит, что это вы — не истинные христиане и что мне не следует вас слушать.

Жоссеран воспринял эту новость без всякого выражения. Уильям с нетерпением ждал его перевода. Жоссеран передал ему слово в слово.

Лицо монаха побагровело.

— Этот дикарь предпочтет слово еретика слову самого Папы?

— Нам бы лучше вести себя с достоинством перед лицом этой провокации, — напомнил ему Жоссеран.

Но Уильям уже достал из-под рясы пергамент. Он сломал металлическую печать. Должно быть, это и была папская булла.

Было ясно, что он намерен ее прочитать, несмотря на все усилия Жоссерана его остановить. «Он разозлит Императора и лишит нас всякого шанса на справедливое слушание, — подумал Жоссеран. — Возможно, он даже лишит нас жизни. Да простит меня Бог, но я не намерен переводить буллу. Уильям слишком назойлив, а Папы здесь нет. Если мы хотим вернуться в Утремер с честью, я буду доверять собственному суждению».

…дабы ты признал Иисуса Христа Сыном Божьим и поклонялся Его имени, исповедуя Его веру…

Уильям уже стоял на ногах и во весь голос читал по-латыни послание Папы, которого не понимал ни Император, ни кто-либо из его придворных. Безумие. Если он продолжит в том же духе, у Императора в коллекции появится еще одна чаша. «Гнев Хубилай-Императора».

…дабы ты прекратил гонения на христиан и после столь многих и тяжких прегрешений умилостивил подобающим покаянием гнев Божественного Величества, который ты, без сомнения, серьезно навлек на себя таким пренебрежением…