Закончился наш очередной бархатный сезон в доме творчества в Пицунде. Мы лежали на раскаленной гальке. Завтра утром Гриша улетит в Москву. Послезавтра мне нужно будет добираться теплоходом до Одессы. Билетов у меня пока нет.

– - Если "Грузия" в Сочах, проблем не будит, -- ворчит Гриша недовольный тем, что я раньше не сказал ему, как буду добираться домой, -- люкс с холодильником твой. Если нет, придется идти к начальнику порта. А это такая сволочь, сталинист, круглый кретин.

– - Зачем же я к нему пойду?

– - За билетом. Раскроешь двери пошире и басом, погромче скажешь: "Сталин наша гордость и полет! Эй ты, жопа с ручкой, дай билет до Одессы."

– - Гриша, не валяй дурака.

– - Я настраиваю тебя на нужный тон. Будешь мысленно произносить это. А твой текст должен быть такой: "Я -- известный писатель-маринист. Мне позарез нужна каюта до Одессы."

И вот я в накуренном кабинете начальника порта. Конечно же, никакой распахнутой двери. Чувствую, что бас у меня тоже не получается. Воображаю себя Поженяном, но это не очень-то получается. В кабинете людно. Все курят и говорят по-грузински. В потоке восточной речи проскакивает русский мат.

Как маленькая баржа в тумане шныряет между большими белыми пароходами, так я обхожу блистательных подчиненных местного короля, протискиваясь к его дубовому двухтумбовому трону.

– - Я писатель-маринист.
– - Пищит кто-то во мне вместо меня.

Морской король заинтересованно поднимает на меня глаза. Гоги, -говорит он одному из своих помощников, -- забэри к сыбе всэх. Я подумаю, что будим дэлать.

Кабинет мгновенно пустеет. Дым тоже рассеивается. Начальник головой кивает мне на стул.

– - Колешься или нухаешь?
– - спрашивает он меня без всяких предисловий.

Я недоуменно смотрю на него.

– - Ну, ты говоришь, писатель морфинист. Я тебя и спрашиваю -- колешься морфием или нюхаешь кокаин?

– - Да вы что? Я пишу о море. Маринист -- это от моря. Айвазовский. Понимаете?

– - А, в этом смысле?
– - разочарованно говорит он.
– - Тогда прычем тут я? Пиши себе.

– - Мне нужен билет до Одессы.
– - Выпаливаю я и добавляю.

– - По морю.

– - Через час. В пятой кассе. Трэтим классом.
– - Я его больше не интересую. Он набирает номер.
– - Гоги, веди их всех ко мне.
– - И следует слово по-грузински. Очевидно, ругательство. В мой адрес.

Гришка бы сейчас показал ему этого Гоги. Я слоняюсь по порту. Нужно убить целый час. И вдруг у пирса прямо передо мной, как по велению Поженяна, вырастает теплоход "Грузия". Солнечные блики, отскакивая от воды, прыгают по белому борту. У трапа дежурный матрос в сияющем белом костюме тоже похож на солнечный блик.

– - К капитану, к сожалению нельзя. Анатолий Михайлович болен. Высокая температура. Могу пропустить к замполиту Антипину.

– - К замполиту не надо.

Огорченный, я отхожу от трапа.

– - А зачем вам капитан?
– - кричит мне вслед матрос, нарушая все уставы.

– - Да так. Привез ему привет от его друга. Писателя.

– - От Григория Михайловича? Что ж вы сразу не сказали? Подождите здесь, я сбегаю к кэпу.

Через минуту я захожу в горницу к князю. Такой показалась мне каюта капитана. Загорелый, подтянутый, седой человек сидит на кровати. Чувствуется, что у него жар. Но даже сейчас сверкающие его глаза полны любопытства. Все на нем светится -- и легкая одежда, и белая голова, и улыбка, и голос.

Большой зеленый попугай тоже оживился с моим приходом. Он сел на плечо Гарагуле и испугал меня осмысленностью вопроса:

– - Кто к нам пришел?

– - Вот, привет от твоего друга Поженяна принесли.

– - Гришка! Гришка!
– - обрадовалась птица, услыхав знакомую фамилию.

"Грузия шла из Одессы в Батуми.

– - Айда с нами до Батуми. Это еще три дня. А потом повернем в Одессу.

На счету у меня был каждый день. Жаль, но мне это не подходило. Только сейчас я понял, что вторая швартовка в Сочи -- это не выдумка Поженяна. У меня было такое чувство, что он и сейчас повернул бы в Одессу, если бы я очень попросил его повернуть. Я был друг Поженяна. Даже попугай понимал это.

– - Не волнуйтесь.
– - Успокаивал я капитана.
– - Я видел, что в порту стоит "Победа". Она, наверное, идет в Одессу. Доберусь ею.

– - Вот не повезло. Если бы другое судно. Но с капитаном "Победы" мы смертельные враги. Этот кретин сталинист и редкая скотина.

У Гарагули и Поженяна одни и те же критерии. Для них человека не существует, если он -- сталинист. Выстраданная жизнью позиция.

– - Ладно. Что-нибудь сообразим.
– - Он вызывает того же Антипина.
– Володя, кто у тебя на "Победе"?