Валериан Агафонов рассматривает индивидуализм как важный аспект человеческой жизни, исследуя его роль в обществе и культуре. Он подчеркивает, что понимание своей уникальности является ключом к самореализации и личностному росту. Прочитав эту книгу, вы сможете не только глубже понять себя, но и осознать, как индивидуальность влияет на взаимоотношения с окружающими.
I.
Мысль, что мы — европейцы живем в какое-то
ное время, стала общим местом.
Вспомним Ничше, вспомним «Три разговора» Владимира Соловьева, где он предсказывает близкую «кончину мира» и антихриста и только вторичное пришествие Христа спасает род людской от окончательной гибели. Но это были философы-поэты; возьмем трезвого общественного деятеля трезвой Америки — Генри Джорджа. Он убежден, что если общественная и политическая жизнь Северо-Американских Штатов будет эволюционировать в том направлении, в котором она развивается теперь, то американско-европейская цивилизация погибнет так же, как погибли цивилизации Египта, Рима и Греции.
«Откуда же могут придти новые варвары? — спрашивает Джордж. — «Прогуляйтесь по грязным кварталам больших городов и вы, уже теперь, можете увидеть их собирающиеся орды! Но как погибнет знание? Люди перестанут читать, а книгами воспользуются для поджогов и для изготовления ружейных патронов... 1 . Всюду заметно смутное, но общее чувство разочарования, усиливающееся озлобление среди рабочих классов, какое-то беспокойство и революционное брожение» 2 .
1
Генри Джордж. „Прогресс и бедность“. Перевод С. Д. Николаева. 1899 г. Стр. 406.
2
Ibidem, стр. 409.
Действительно, люди начала ХХ-го века накануне великой битвы— это будет битва национальностей и народов, битва различных культур и мировоззрений, битва прошлого с будущим, которая приведет неизбежно к переоценке многих «ценностей».
Джордж ждет крушения цивилизации от внутренних «варваров», другие почти с уверенностью предсказывают столкновение в начале текущего столетия Китай с Европой и появление затем на мировой сцене и африканских народностей
Как встретит их Европа и Америка — крепким ли союзом национальных федераций, или же междуусобной сварой и полным социальным и нравственным маразмом? Это большой вопрос, на который вряд ли кто даст категорический ответ. Если бы у европейцев была вера в силу и мощь своей культуры, то и вопроса бы не было: они заставили бы и китайцев, и негров приспособиться к своей культуре.
Но в том и дело, что у нас нет этой веры. Прогресс приобрел в конце XIX века какой-то механический, безличный характер, машина в своем постепенном, как бы имманентном развитии стала могущественнее и цельнее того ряда людей, которые ее создавали; в науке иссякло гениальное творчество и она движется как бы в силу инерции тысячами маленьких однообразных усилий маленьких, друг на друга похожих «Вагнеров»; в литературе, живописи, скульптуре тот же недостаток оригинальности, ту же дряблость и тусклость личности стремятся замаскировать вычурностью и даже кривляньем; в гуманитарных науках некоторые социологические доктрины вытравляют из истории значение индивидуальности... Люди мельчают и сереют, и мы не согласны с Ничше только в том что процесс этого обезличения идет уже века и начался с появления религии и идей долга и греха. Нам кажется, что XVIII век, даже первые три четверти ХІХ-го были еще достаточно индивидуальны и красочны: они могут выставить таких героев и борцов во всех сферах человеческой деятельности, которые почти, а иногда даже вполне, удовлетворят великого «имморалиста».
Разногласие, вероятно, зависит от того, что у Ничше был у несколько иной масштаб «ценности», чем у нас.
Ничше был «аристократ духа», он ненавидел демократов, социалистов и презирал «чернь».
Единственной ценностью он считал личность, не только жаждущую проявиться, но и имеющую что проявить — «свое добро, свое зло».
Заратустра говорит:
«Есть ли у тебя новая сила и новое право? Разве ты — первое движение? Разве ты произвольно катящееся колесо? Разве ты можешь заставить звезды вращаться вокруг тебя?
«Ах, как много людей, праздно стремящихся в высоту! Ах, как часты судороги честолюбцев! Докажи мне, что ты не из числа этих праздно желающих и честолюбивых!
«Ах, слишком много есть великих идей, делающих не больше, чем раздувальный мех: они надуваются и становятся еще пустее.
«Ты называешь себя свободным? Я хочу слышать о господствующей мысли твоей, а не о том, что избег ты ярма.
«Из тех ли ты, кто имел право избегнуть ярма? Многие лишаются последней цены своей, отбрасывая подвластность свою.
«Стать свободным от чего-либо? Что за дело до этого Заратустре! Но твой взор должен ясно говорить мне: стать свободным для чего-либо? Можешь ли ты дать себе свое добро и свое зло и навесить на себя волю свою, как закон? Можешь ли ты быть своим собственным судьею и мстителем за закон свой?» 3
Неудивительно, что Заратустра и не нашел таких людей: если бы у них было свое добро и свое зло и воля их была бы для них законом, они и не шли бы к Заратустре, не нуждались в нем.
3
„Так говорил Заратустра" перев. Антоновского, стр. 116—117.
По нашему мнению, ценна уже личность, жаждущая самоопределиться, жаждующая проявить все свои силы, развить все свои способности. Для нас ценны не только великие Вольтер и Руссо, но и вся плеяда энциклопедистов, веровавших в силу знания, разрушающую предрассудки и пережитки, и самоопределявшихся, с различными индивидуальными вариациями, в этой общей формуле. И не только энциклопедисты представляют для нас «ценность», но и все отстаивавшие, хотя бы и толпой, но до конца, безбоязненно, до смерти, «декларацию прав человека»: у них было общее «добро и зло», но оно было их собственное и за него они жертвовали жизнью.