— Хорошо. Допустим, такую экспертизу проведем, но ответьте, куда деться от факта смерти человека?

— В мире каждый день гибнут люди — десятки, сотни, и все понимают, почему они гибнут.

— Сейчас речь идет об уголовном преступлении, и я, как следователь, обязан восстановить все в полной последовательности.

— Думаю, это вам не под силу. Движение кулака Бычкова вы еще хоть как-то можете восстановить. Даже вектор и силу удара. Можно даже смоделировать кривую падения со стула моего тела. Но позвольте, господин сыщик. Как вы смоделируете движение моей несчастной души? Как вы смоделируете ситуацию, при которой одна сторона морально изничтожала другую — непробиваемо глухой и физически преобладающей силой?

— Вы сидели здесь, Бычков — там… Где в этот момент находились его друзья?

— Рядом с Бычковым. Один, словно животное, жевал резинку, другой пил пиво и заедал орешками. Они оба были омерзительны и агрессивны, как голубые акулы. Впрочем, я вам уже об этом рассказывал в СИЗО и мне, пожалуй, больше нечего добавить. Разве что… Когда меня первый раз избивали в туалете, туда зашел цыган, кажется, по имени Роман. Я его знаю с дискотечной поры, но давно не встречал… Если хотите докопаться до истины, найдите цыгана.

— Мы его, безусловно, найдем, но это не освободит вас от ответственности.

— Но для меня важна правильная дозировка ответственности, и вы как юрист не можете этого не понимать.

— Пойдем дальше. После того, как вас…

— Я отказываюсь отвечать! Лучше допросите этого договязого официанта, который меня дважды поднимал с пола.

— Этого не было! — быстро отреагировал худой подносчик.

— Загибает холуй! Когда он меня поднимал, у него под манжетом рубашки хорошо была видна наколка. Кажется, женское имя Сандра.

Официант покраснел. Шило потребовал засучить рукав. Действительно, на левом запястье, чуть выше часов, виднелась синяя наколка, сделанная латинским шрифтом — «Sandra».

— Чего же вы, любезный, искажаете картину? — спросил Шило у дохлого официанта. — За дачу ложных показаний свободно можете оказаться на полгода в тюрьме. Вы этого хотите?

— Глупости все это, — покраснел официант. — Даже если я его и в самом деле поднимал с пола, что из того?

— Из этого вытекает, что вы являетесь свидетелем применения насилия в отношении Кутузова со стороны Бычкова.

— У нас в ресторане мордобой обычное дело, и если мы по каждому поводу будем проходить свидетелями, некогда будет работать.

Кутузов так и не понял, удалась ли следственная экспертиза. Его выворачивало наизнанку от запахов, исходящих от всего, что его окружало.Казалось, каждый атом здесь был пропитан тошнотворным ресторанным перегаром.

Его отвезли в СИЗО, и на мгновение, вопреки логике, он поймал себя на мысли, что вернулся домой. У сокамерников шел вялый разговор на тему, почему евреев зовут жидами.

— Тебя, Сеня, вчера при шмоне менты назвали «жидярой», и ты это проглотил. — Ящик лежал на койке, подперев щеку рукой. — Когда евреев гнали во рвы, так ведь, рот-фронт, они сами туда тащились, словно кошки за валерьянкой… Надавили бы всей массой, все равно полный п…ц, чего ж ждать…

— Хотел бы я, Жора, увидеть тебя там, на краю…Посмотрел бы, что бы ты тогда блекотал.

— То, что и сейчас: «жид» происходит от слова «жидкий». Вы, как гудрон, затекаете во все щели. Если вас послать на Луну, то и там вы будете Эйнштейнами и Талями. Вам кайло не по нутру, вы всех позади себя держите…

— Захлопнись, Ящик, — в голосе Торфа послышались угрожающие нотки.

— Э, правда никому не нравится. Впрочем, нас сейчас всех уровняли. Если бы ты сейчас не был Сэмэном Торфом, а был Петерис Коциньш, и даже если бы у тебя под полой нашли бы не «макарова», а гранатомет, то тебя бы отряхнули, умыли, напоили бы кофе и на ментовской тачке с почетом оттаранили бы домой.А так ты Торф, по-ихнему «жидяра», и потому сидишь с такими же, как и сам, «непилсонисами» (по-русски — негражданами — прим. ред.)

— А тебя, вонючий кадык, надо за такую философию подвесить за твой поганый язык и дать пару дней отвисеться! — пригрозил Торф.

— Рот-фронт, подумать только! — Ящик аж вскочил на ноги. — Значит, господам не нравится? Выходит, «пилсонис» может от таких, как я, защищаться с помощью любого стрелкового оружия, а вот ты, Торф, и однократка, поскольку вы меченные вторым сортом, должны встать передо мной в полной своей беззащитности? Заметьте, уголовная братва такого южноафриканского разделения не признает. У меня был друг Андрис Селга, это еще в «Белом лебеде»… Так вот, этот парень взял на себя мое и отсидел две недели в карцере. Ни звука не проронил. А кто я ему — папа, мама или крестный отец? Просто мы братаны, хотя и на разных языках говорили…