Шрифт:
– Ну вот, принесло, - громко говорит хозяйка.
А Шонгин садится на табурет.
– Много народу побило, - говорит он, - и раненые есть. Увезли.
– И достает кисет.
– Покурим?
– спрашивает Сашка.
– А чего курить?
– говорит Шонгин.
– Тут и на одну не наберется.
– И показывает кисет.
– А ты где спал, Шонгин?
– спрашивает Коля.
– А я и не спал, - говорит Шонгин, - раненых больно много было. Пока всех подобрали - и утро.
– Сейчас бы покурить, - говорит Сашка.
– Покури, покури, - говорит Шонгин и затягивается. Он пускает большие клубы дыма. И говорит: - Вот зашел поглядеть, как вы тут.
А хозяйка наливает в чашки молоко. И Коля говорит:
– Слышь, Шонгин, концентрату тебе не хватило. Может, молока попьешь?
– Козье молоко, - говорит Мария.
– А я уже ел, - говорит Шонгин, - ел. Гургенидзе ранило. Я супу сварил ему и себе.
Бедный маленький грузин. Совсем мальчик. С вечной каплей на носу. "Попадалься - не попадалься..."
– Сильно его, Шонгин?
– Приблизительно ничего себе, - говорит Шонгин, - на машине лежит, на последней. Сейчас повезут.
Я бегу по свежему снегу. К машине. Возле нее ходят солдаты. Гургенидзе лежит на соломе, в кузове. В обгорелой шинели. Он поднимает забинтованную голову. На кончике носа повисает капелька.
– Попадалься, - грустно улыбается он.
А мы с ним не дружили. Так, знали друг друга. А у него покрасневшие веки часто-часто вздрагивают.
– Куда тебя?
– Голова попадалься, живот попадалься, нога тоже попадалься... Шонгин мэня носил на своем спина...
– Ничего, Гургенидзе, теперь отдохнешь. Все хорошо будет.
Мотор тарахтит. Гургенидзе откидывается на солому. Руки у него на груди сложены.
– Какой у нас часть?
– спрашивает он.- Какой номер?
– Отдельная минометная батарея, друг.
– Нэт, полк какой?
– Кажется, 229-й...
– А дивизия какой?
– А зачем тебе?
– Госпиталь спрашивают...
Мотор гудит ровно. Кузов подрагивает.
– Какой дивизия?
– А черт ее знает!
– кричу я.
Машина идет по свежему снегу. Рука Гургенидзе торчит из кузова. Это он прощается с нами. Уехал, уехал... А ложку забыл я у него выпросить!
Комбат говорит мне:
– Собирай всех. Пора. Отдохнули.
...В хате нет никого. За домом на бревне сидит хозяйка и Коля. Она молчит. Голову подперла ладонью. Глаза у нее красные. Губы, как у девочки, надуты. А Коля курит и тоже молчит.
– Пора, Коля, - говорю я, - комбат приказал...
– Знаю, - говорит он и встает. И смотрит на меня. Я жду его.
– Знаю, - говорит он.
Я ухожу. Пусть прощаются.
ДОРОГА
– Видал у немцев машины?
– спрашивает Коля.
– Брезент, и все такое. Сидят, как дома. А тут...
– Я же ног не чувствую,- говорит Сашка Золотарев.- Я бы валенки обул. Пимы. Морда - черт с ней, главное - ноги. Может, у меня большой палец уже отвалился, а? Сниму ботинок, а он выпадет.
А мне бы не валенки. Мне хотя бы сапоги. С широким голенищем. Чтобы они как корабли. Встал в воду - ничего, встал в снег - ничего. Хоть ночь стой. Пожалуйста.
Степь, степь, степь. Когда мы остановимся? Идет наступление. Кочует наша батарея. То в одну часть ее направляют, то в другую. Где-то, неизвестно где, остался полк, которому были мы приданы. А там - Нина. Нина, Нина, очень ты мне хорошо улыбалась. И не могу я тебя позабыть. Кто ты и откуда? Ничего мне не известно. Где я тебя разыщу? Все померкло, потускнело все, что было. Где-то Женя в тумане, вдали. Только ты, Нина. И зачем ты так хорошо со мной говорила?
– А я во сне разговариваю?
– спрашиваю у Коли.
– Один раз говорил. С Нинкой Шубниковой.
– Что?
– Садись рядом, Нина. Ну, садись. Посидим покурим - так говорил. Потеха.
– А она тебе про меня говорила?
И зачем спросил? Сейчас он посмеется. Выдумает что-нибудь...
– Нет, не говорила, - хмурится Коля.
– Чего говорить. Она с начальником штаба полка живет. Помнишь, майор такой высокий?
Помню, помню. Если бы он этого не сказал, теплее было бы. Если когда-нибудь встречусь с ней, ну просто так, случайно, ведь может быть такое, я ей скажу...