Изабель на пятнадцать лет моложе, слишком добра и слишком привлекательна, чтобы все это не превратилось в проблему. Работа няни подразумевает, что она должна жить рядом, настолько близко, чтобы можно было просто протянуть руку и дотронуться... Не то чтобы я собирался это делать. Я достаточно взрослый, чтобы знать меру.
Она профессиональная балерина, восстанавливающаяся после травмы, а я — генеральный директор многомиллиардного конгломерата. Ей нужна работа, мне нужна няня. Все просто, взаимовыгодное сотрудничество.
Ошибка. Чистое мучение. Приходить домой поздно и видеть, как она свернулась клубочком на диване. Смотреть, как улыбается мне и спрашивает, как прошел день. Она красива и всегда рядом, а начинающие появляться мысли становятся слишком неподобающими.
Но эта жизнь в прошлом. Моя жена умерла много лет назад, и я не готов к новым отношениям. Не готов к осложнениям, чувствам и неизбежной боли.
Даже если Изабель слишком сладкое искушение, которому невозможно сопротивляться. Целовать ее как наркотик... и вскоре я уже не могу держать руки при себе и оставаться по ту сторону нашей квартиры.
В страсти легко забыть про возраст, страхи и запреты.
Но мы вместе — ошибка... хоть и та, что быстро становится моей любимой.
1. Изабель
Я бесшумно шаркаю через танцевальный зал. Пуанты крепко затянуты, но не издают ни звука, касаясь потертого деревянного пола. Тысячи танцоров прошли по этим коридорам за сотню лет, и все они испытывали то же, что и я. Боль, усталость, соперничество, амбиции.
Травмы.
Прохожу мимо открытой двери, за которой группа танцоров разминается и болтает о своем. Ирина сидит в шпагате, стянув кудрявые каштановые волосы в строгий балетный пучок. Новая прима-балерина. Окружив ее, стоят улыбающиеся Мэтт, Бет и Симона, но я-то знаю, что последние двое наверняка сгорают от зависти. Ирина слишком молода для этой роли, только-только в нее вступила. Эта осень – ее первый сезон на вершине, где мечтают быть все.
В том числе и я. Теперь я знаю: до моей очереди как минимум полгода, если не год, и даже не из-за Ирины. Если вообще когда-нибудь, шепчет внутренний голос.
Я дохожу до неприметной деревянной двери в конце коридора. На ней нет ни имени, ни таблички – да это и не нужно. Все в Нью-Йоркской Академии Балета знают эту дверь. И уважают. И боятся.
Я стучусь.
— Да, — говорит она.
Я приоткрываю и вхожу в кабинет мисс Мур. Она сидит за столом, просматривая список танцоров, ее седые волосы убраны в строгий шиньон1. Морщинки вокруг глаз мягкие – и это единственное мягкое в ней.
— А, Изабель. Входи.
Я закрываю за собой дверь.
— Вы хотели поговорить?
— Да, — она снимает очки и сцепляет пальцы на столе. — Я вчера говорила с врачом. О твоем бедре.
В животе образуется тугой узел.
— Да, он сказал, что...
— Тебе нужен покой, если вообще хочешь еще когда-либо танцевать.
Я киваю. Так безопаснее, чем пытаться отрицать, хотя внутри готова кричать.
— Я могу продолжать, как сейчас, — говорю я. — Уменьшу тренировки, чтобы хватало сил на выступления. Я справлюсь. Обещаю. Этого хватит, чтобы восстановиться.
Ее взгляд пронзителен.
— Мы каждую ночь создаем на сцене искусство. Ты можешь его создавать?
— Да, — отвечаю.
Ради этого тренировалась всю жизнь. Более двадцати лет – ранние подъемы и поздние репетиции, кровь на ступнях, ноющие мышцы. Это все, что когда-либо имело значение.
— Я не могу держать в труппе травмированную танцовщицу в надежде, что она когда-нибудь поправится. Ты это знаешь, Изабель. Мне нужно ввести в репетиции новую балерину, чтобы она набрала форму, — мисс Мур опускает взгляд на список, на аккуратный, четкий почерк.
Я знаю: уже есть короткий список тех, кто займет мое место. Возможно, сейчас она именно на него и смотрит.
— Я поправлюсь.
— Так все говорят, — она вздыхает, и уголки губ чуть смягчаются. Я впервые вижу такое выражение у мисс Мур. И оно пугает. — Изабель, ты выбываешь. Ради своего же блага. Травмы случаются, и, рано или поздно, карьера каждой балерины заканчивается. Моя же закончилась почти двадцать пять лет назад. Ты переживешь.
Переживу? У всех карьера заканчивается, но не у меня. Пока нет. Мне всего двадцать пять. Я собиралась танцевать хотя бы до тридцати, а может и до тридцати пяти, а бывает, что и до сорока. Это редкость, но не невозможно.
Двадцать пять?
— Нет, мне просто нужен отдых, — возражаю я. — Если возьму перерыв на неделю, то смогу вернуться...
Мур поднимает на меня взгляд.
— Изабель, — говорит она. — Решение уже принято. Антуан со мной согласен и уже начал исключать тебя из хореографии. Свяжусь с тобой насчет формальностей, выходного пособия... и послушай, если через шесть месяцев полностью восстановишься – приходи, мы устроим встречу с врачом. Если он даст зеленый свет, мы поговорим.
Я отступаю к двери. Все тело будто онемело. Ноги. Мозг. Сердце. Ее слова звучат глухо. Это не шанс, это прощальный подарок. Жалость.
— Хорошо, — отвечаю я.
Она возвращается к бумагам, готовясь к вечернему спектаклю, и на этом все. Я выбыла. Все кончено.
Теперь до меня дошел смертельный удар, который она наносила другим, и я больше не та, кто утешает, а та, кого вычеркивают.
Оцепенев, выхожу в коридор. Шаги звучат глухо. Здание, где находится Нью-Йоркская Академия Балета, старое – одно из лучших в городе – где верхние этажи предназначены только для нас. Для ведущих танцоров главной балетной труппы страны. Одних из лучших в стране.
Я вложила все, чтобы здесь танцевать. Годы работы, бесконечные тренировки и ступень за ступенью я поднималась, чтобы однажды стать примой. Это мой дом.
Я прохожу мимо группы танцоров, растягивающихся в зале. Не останавливаюсь, чтобы перекинуться парой фраз. Не удивлюсь, если им уже сообщили эту новость; если одна из них станет моей заменой.
Сколько бы ни говорили о том, что мы семья, мы слишком больная семья. Я видела, что случается, когда балерина уходит. Объятия на прощание, «мы на связи» и «всегда добро пожаловать обратно», но потом, что неудивительно, мы не видим, чтобы кто-то возвращался.