— Да он! — задыхается от обиды Лео: — он! Я его не прощу! Он гадости про Алисию говорил!

— Серьезно, Бринк? — поворачивает голову командир: — ты говорил гадости? Как ты мог? Ай-яй-яй. Разве я не обучал тебя на курсах благородных дейнов как говорить не гадости, а приятности? Нет? А почему?

— Не обучали, командир. — ухмыляется Бринк: — как есть не обучали. Грамотам и манерам не обученные мы.

— Слышал, малец? — командир бросает взгляд на Лео: — не обучен он приятности и комплименты говорить. Потому что у нас не институт благородных дейнов, а рота «Черные Пики». А за то, что ты на моего бойца напал в военное время я бы тебя вздернул на ближайшем суку или вон на перекладине ворот. В мирное же высек кнутом как следует. Но у нас с вашим бароном уговор, так что на первый раз прощается. Вставай, хватит на полу валяться. И эля нам принеси.

— Как скажете… дейн Курт. — Лео медленно поднимается с пола и вытирает разбитый рот рукавом. В душе у него кипит ярость. Конечно, думает он, наемники наемников покрывают. Сволочь этот Бринк, вот бы ему силы… стать бы магом Третьего Круга и сжечь этого Бринка и всех его дружков что над его сальными шуточками хохотали…

— Бринк! А ну подь сюда! — повышает голос Курт Ронингем и как только наемник подходит к нему — коротко, без размаха дает ему кулаком в зубы. Бринк всплескивает руками, отшатывается и садится прямо на пол, лупая стеклянными глазами по сторонам в изрядном недоумении.

— Никто не смеет бить моих бойцов кроме меня. — говорит Курт и наклоняется к сидящему на полу Бринку: — и когда ты уже научишься свой поганый язык на привязи держать?

— Да я… — неуверенно начинает было наемник, но командир отмахивается от него рукой.

— Заткнись. Тебе бы язык вырезать вместе с мудями, так отличный солдат вышел бы. Клянусь, попрошу магикусов в столице ампутировать тебе и то и другое.

— Так у него вся сила в языке и мудях, командир! — весело кричит кто-то и таверна снова оживает, все хохочут.

Лео, шатаясь, идет в кухню, за новым кувшином темного эля. Вильгельм молча подает ему мокрую тряпку для разбитой губы.

Вечером, когда Лео вернулся домой, в комнате царила напряжённая тишина. У кровати отца стоял знахарь — тот самый, которого отец прогнал. Лео вопросительно глянул на матушку, пусть знахарь и не виноват, но все же отец его взашей выставил, почему он вернулся?

— Я достала деньги, — сказала матушка, не глядя ему в глаза. — На операцию. Дольше ждать уже нельзя, он может не выдержать.

Знахарь положил руку ей на плечо. Задержал дольше, чем следовало. И посмотрел на неё так… По-особенному, не так как прежде. Такие вот взгляды Лео в таверне порой ловил, когда тот же мерзкий Бринк на Маришку смотрел или на молоденьких служанок что за едой приходили… Мать отвела взгляд, нервно поправила волосы.

— Откуда деньги, мам? — спросил Лео, внутри у него что-то сжалось.

— Заняла. Мир не без добрых людей.

— У каких людей? Ростовщики без залога не дают…

— Не твоё дело! — резко ответила она: — и не до того сейчас. Главное сейчас — отца спасти.

Лео видел, как знахарь смотрит на мать. Как она избегает его взгляда. Мать всё ещё красивая женщина, несмотря на годы и усталость. Высокие скулы, тонкие черты, фигура сохранилась… Нет. Нет, не может быть. Он гонит прочь гадкие и отвратительные мысли.

— Дайте ему это, — знахарь протянул матери склянку с мутной жидкостью. — Снотворное. Чтобы не дёргался во время процедуры. Ампутация — дело серьезное, не каждый это может сделать. У некоторых прямо на столе кончаются, а у меня никто еще не помер. Почти никто.

Мать заставила отца выпить зелье. Тот пытался сопротивляться, но сил почти не осталось. Вскоре он забылся глубоким сном, его лицо наконец разгладилось, стало ровным, безмятежным. Лео подумал, что он уже и забыл, как выглядит отец без этой постоянной гримасы страдания на лице.

Знахарь закатал рукава. Достал из сумки инструменты — пилу, острый нож, жгут. Всё это было старое, но чистое. Мильда, увидев приготовления, зажала рот руками, но все равно у нее вырвался короткий всхлип.

— Девочку уведите, — коротко бросил знахарь: — пациента на стол.

— Мильда, ступай к соседям, — сказала мать: — с Боней поиграешь.

— Не пойду! Папке больно!

— Ступай, кому сказала!

Лео обнял сестру, вывел из комнаты. Она плакала, цепляясь за него.

— Папке больно будет? Это ведь очень больно, да? Лео!

— Нет, он спит. Всё будет хорошо. Ступай.

Но сам он не был уверен. Вернувшись в комнату, помог знахарю перенести тяжелое тело на стол, который матушка освободила и накрыла чистой простыней. Знахарь затянул жгут ниже локтя, закрутил короткой деревяшкой, закрепил деревяшку. Мать держала отца за плечи. Её губы беззвучно шевелились — молилась.