Любви старинные туманы
вернуться

Цветаева Марина Ивановна
Шрифт:

4 октября 1914

«Под лаской плюшевого пледа…»

Под лаской плюшевого пледа Вчерашний вызываю сон. Что это было? – Чья победа? – Кто побежден? Все передумываю снова, Всем перемучиваюсь вновь. В том, для чего не знаю слова, Была ль любовь? Кто был охотник? – Кто – добыча? Все дьявольски-наоборот! Что понял, длительно мурлыча, Сибирский кот? В том поединке своеволий Кто, в чьей руке был только мяч? Чье сердце – Ваше ли, мое ли Летело вскачь? И все-таки – что ж это было? Чего так хочется и жаль? Так и не знаю: победила ль? Побеждена ль?

23 октября 1914

«Над Феодосией угас…»

Над Феодосией угас Навеки этот день весенний, И всюду удлиняет тени Прелестный предвечерний час. Захлебываясь от тоски, Иду одна, без всякой мысли, И опустились и повисли Две тоненьких моих руки. Иду вдоль генуэзских стен, Встречая ветра поцелуи, И платья шелковые струи Колеблются вокруг колен. И скромен ободок кольца, И трогательно мал и жалок Букет из нескольких фиалок Почти у самого лица. Иду вдоль крепостных валов, В тоске вечерней и весенней. И вечер удлиняет тени, И безнадежность ищет слов.

Феодосия, 14 февраля 1914

«При жизни Вы его любили…»

При жизни Вы его любили, И в верности клялись навек, Несите же венки из лилий На свежий снег. Над горестным его ночлегом Помедлите на краткий срок, Чтоб он под этим первым снегом Не слишком дрог. Дыханием души и тела Согрейте ледяную кровь! Но если в Вас уже успела Остыть любовь – К любовнику – любите братца, Ребенка с венчиком на лбу, – Ему ведь не к кому прижаться В своем гробу. Ах, он, кого Вы так любили И за кого пошли бы в ад, Он в том, что он сейчас в могиле – Не виноват! От шороха шагов и платья Дрожавший с головы до ног – Как он открыл бы Вам объятья, Когда бы мог! О женщины! Ведь он для каждой Был весь – безумие и пыл! Припомните, с какою жаждой Он вас любил! Припомните, как каждый взгляд вы Ловили у его очей, Припомните былые клятвы Во тьме ночей. Так и не будьте вероломны У бедного его креста, И каждая тихонько вспомни Его уста. И прежде чем отдаться бегу Саней с цыганским бубенцом, Помедлите, к ночному снегу Припав лицом. Пусть нежно опушит вам щеки, Растает каплями у глаз… Я, пишущая эти строки, Одна из вас – Неданной клятвы не нарушу – Жизнь! – Карие глаза твои! – Молитесь, женщины, за душу Самой Любви.

30 августа 1914

Чародей

Анастасии Цветаевой

Он был наш ангел, был наш демон, Наш гувернер – наш чародей, Наш принц и рыцарь. – Был нам всем он Среди людей! В нем было столько изобилий, Что и не знаю, как начну! Мы пламенно его любили – Одну весну. Один его звонок по зале – И нас охватывал озноб, И до безумия пылали Глаза и лоб. И как бы шевелились корни Волос, – о, эта дрожь и жуть! И зала делалась просторней, И уже – грудь. И руки сразу леденели, И мы не чувствовали ног. – Семь раз в течение недели Такой звонок! * Он здесь. Наш первый и последний! И нам принадлежащий весь! Уже выходит из передней! Он здесь, он здесь! Он вылетает к нам, как птица, И сам влетает в нашу сеть! И сразу хочется кружиться, Кричать и петь. * Прыжками через три ступени Взбегаем лесенкой крутой В наш мезонин – всегда весенний И золотой. Где невозможный беспорядок – Где точно разразился гром Над этим ворохом тетрадок Еще с пером. Над этим полчищем шарманок, Картонных кукол и зверей, Полуобгрызанных баранок, Календарей, Неописуемых коробок, С вещами не на всякий вкус, Пустых флакончиков без пробок, Стеклянных бус, Чьи ослепительные грозди Clinquantes, еclatantes grappes [1] – Звеня опутывают гвозди Для наших шляп. Садимся – смотрим – знаем – любим, И чуем, не спуская глаз, Что за него себя погубим, А он – за нас. Два скакуна в огне и в мыле – Вот мы! – Лови, когда не лень! – Мы говорим о том, как жили Вчерашний день. О том, как бегали по зале Сегодня ночью при луне, И что и как ему сказали Потом во сне. И как – и мы уже в экстазе! – За наш непокоримый дух Начальство наших двух гимназий Нас гонит двух. Как никогда не выйдем замуж, – Так и останемся втроем! – О, никогда не выйдем замуж, Скорей умрем! Как жизнь уже давным-давно нам – Сукно игорное: – vivat! За Иоанном – в рай, за доном Жуаном – в ад. * Жерло заговорившей Этны – Его заговоривший рот. Ответный вихрь и смерч, ответный Водоворот. Здесь и проклятья, и осанна, Здесь все сжигает и горит. О всем, что в мире несказанно, Он говорит. Нас – нам казалось – насмерть раня Кинжалами зеленых глаз, Змеей взвиваясь на диване!.. О, сколько раз С шипеньем раздраженной кобры, Он клял вселенную и нас, – И снова становился добрый… Почти на час. Чревовещание – девизы – Витийства – о, король плутов! – Но нам уже доносят снизу, Что чай готов. * Среди пятипудовых теток Он с виду весит ровно пуд: Так легок, резок, строен, четок, Так страшно худ. Да нет, – он ничего не весит! Он ангельски – бесплотно – юн! Его лицо, как юный месяц, Меж полных лун. Упершись в руку подбородком, – О том, как вечера тихи, Читает он. – Как можно теткам Читать стихи?! * О, как он мил, и как сначала Преувеличенно-учтив! Как, улыбаясь, прячет жало И как, скрестив Свои магические руки, Умеет – берегись, сосед! – Любезно отдаваться скуке Пустых бесед. Но вдруг – безудержно и сразу! – Он вспыхивает мятежом, За безобиднейшую фразу Грозя ножом. Еще за полсекунды чинный, Уж с пеной у рта взвел курок. – Прощай, уют, и именинный, Прощай, пирог! * Чай кончен. Удлинились тени, И домурлыкал самовар. Скорей на свежий, на весенний Тверской бульвар! Нам так довольно о Бодлере! Пусть ветер веет нам в лицо! Поют по-гоголевски двери, Скрипит крыльцо. – В больших широкополых шляпах Мы, кажется, еще милей… – И этот запах, этот запах От тополей. Бульвар сверкает. По дорожке Косые длинные лучи. Бегут серсо, за ними ножки, Летят мячи, Другие остаются в сетках. Вот мальчик в шапочке «Варяг» На платьице в шотландских клетках Направил шаг. Сияют кудри, щечки, глазки, Ревун надулся и охрип. Скрипят колесами коляски, – Протяжный скрип. – Там мама наблюдает зорко За девочкой с косой, как медь. В одной руке ее – ведерко, В другой – медведь. Какой-то мальчик просит кашки. Ох, как он, бедный, не дорос До гимназической фуражки И папирос! О вейтесь, кудри, вейтесь, ленты! Увы, обратно нет путей! Проходят парами студенты Среди детей. Играет солнце по аллеям… – Как жизнь прелестна и проста! – Нам ровно тридцать лет обеим: Его лета. * О, как вас перескажешь ныне – Четырнадцать – шестнадцать лет! Идем, наш рыцарь посредине, Наш свой – поэт. Мы по бокам, как два привеска, И видит каждая из нас: Излом щеки, сухой и резкий, Зеленый глаз, Крутое острие бородки, Как злое острие клинка, Точеный нос и очерк четкий Воротничка. (Кто с нашим рыцарем бродячим Теперь бредет в луче златом?..) Над раскаленным, вурдалачьим, Тяжелым ртом, – Уса, взлетевшего высоко, Надменное полукольцо… – И все заглядываем сбоку Ему в лицо. А там, в полях необозримых, Служа Небесному Царю, Чугунный правнук Ибрагимов Зажег зарю. * На всем закат пылает алый, Пылают где-то купола, Пылают окна нашей залы И зеркала. Из черной глубины рояля Пылают гроздья алых роз. – «Я рыцарь Розы и Грааля, Со мной Христос, Но шел за мной по всем дорогам Тот, кто присутствует и здесь. Я между Дьяволом и Богом Разорван весь. Две правды – два пути – две силы – Две бездны: Данте и Бодлер!» О, как он по-французски, милый, Картавил «эр». Но, милый, Данте ты оставишь, И с ним Бодлера, дорогой! Тихонько нажимаем клавиш, За ним другой – И звуки – роем пчел из улья – Жужжат и вьются – кто был прав?! Наш Рыцарь Розы через стулья Летит стремглав. Он, чуть ли не вселенной старше – Мальчишка с головы до пят! По первому аккорду марша Он весь – солдат! Чу! – Звон трубы! – Чу! – Конский топот! Треск барабана! – Кивера! Ах, к черту ум и к черту опыт! Ура! Ура! Он Тот, в чьих белых пальцах сжаты Сердца и судьбы, сжат весь мир. На нем зеленый и помятый Простой мундир. Он Тот, кто у кремлевских башен Стоял во весь свой малый рост, В чьи вольные цвета окрашен Аркольский мост. * Должно быть бледны наши лица, Стук сердца разрывает грудь. Нет времени остановиться, Нет сил – вздохнуть. Магическою силой руки По клавишам – уже летят! Гремят вскипающие звуки, Как водопад. Цирк, раскаленный, как Сахара, Сонм рыжекудрых королев. Две гордости земного шара: Дитя и лев. Под куполом – как царь в чертоге Красуется британский флаг. Расставив клетчатые ноги, Упал дурак… В плаще из разноцветных блесток, Под говор напряженных струн, На площадь вылетел подросток, Как утро – юн! – Привет, милэди и милорды! – Уже канат дрожит тугой Под этой маленькой и твердой Его ногой. В своей чешуйке многозвездной, – Закончив резвый пируэт, – Он улыбается над бездной, Подняв берет. * Рояль умолкнул. Дребезжащий Откуда-то – на смену – звук. Играет музыкальный ящик, Старинный друг, Весь век до хрипоты, до стона, Игравший трио этих пьес: Марш кукол – Auf der Blauen Donau [2] – И экосез. В мир голосов и гобеленов Открылась тайная тропа: О, рай златоволосых венок! О, вальс в три па! Под вальс невинный, вальс старинный Танцуют наши три весны, – Холодным зеркалом гостиной – Отражены. Так, залу окружив трикраты, – Тройной тоскующий тростник, – Вплываем в царство белых статуй И старых книг. На вышке шкафа, сер и пылен, Видавший лучшие лета, Угрюмо восседает филин С лицом кота. С набитым филином в соседстве Спит Зевс, тот непонятный дед, Которым нас пугали в детстве, Что – людоед. Как переполненные соты – Ряд книжных полок. Тронул блик Пергаментные переплеты Старинных книг. * Цвет Греции и слава Рима, – Неисчислимые тома! Здесь – сколько б солнца ни внесли мы, Всегда зима. Последним солнцем розовея, Распахнутый лежит Платон… Бюст Аполлона – план Музея – И все – как сон. * Уже везде по дому ставни Захлопываются, стуча. В гостиной – где пожар недавний? – Уж ни луча. Все меньше и все меньше света, Все ближе и все ближе стук… Уж половина кабинета Ослепла вдруг. Еще единым мутным глазом Белеет левое окно. Но ставни стукнули – и разом Совсем темно. Самозабвение – нирвана – Что, фениксы, попались в сеть?! – На дальних валиках дивана Не усидеть! Уже в углу вздохнуло что-то, И что-то дрогнуло чуть-чуть. Тихонько скрипнули ворота: Кому-то в путь. Иль кто-то держит путь обратный – Уж наши руки стали льдом – В завороженный, невозвратный Наш старый дом. Мать под землей, отец в Каире… Еще какое-то пятно! Уже ничто смешное в мире Нам не смешно. Уже мы поняли без слова, Что белое у шкафа – гроб. И сердце, растеряв подковы, Летит в галоп. * – «Есть в мире ночь. Она беззвездна. Есть в мире дух, он весь – обман. Есть мир. Ему названье – бездна И океан. Кто в этом океане плавал – Тому обратно нет путей! Я в нем погиб. – Обратно, Дьявол! Не тронь детей! А вы, безудержные дети, С умом, пронзительным, как лед, – С безумьем всех тысячелетий, Вы, в ком поет, И жалуется, и томится – Вся несказанная земля! Вы, розы, вы, ручьи, вы, птицы, Вы, тополя – Вы, мертвых Лазарей из гроба Толкающие в зелень лип, Вы, без кого давным-давно бы Уже погиб Наш мир – до призрачности зыбкий На трех своих гнилых китах – О, золотые рыбки! – Скрипки В моих руках! – В короткой юбочке нелепой Несущие богам – миры, Ко мне прижавшиеся слепо, Как две сестры, Вы, чей отец сейчас в Каире, Чьей матери остыл и след – Узнайте, вам обеим в мире Спасенья нет! Хотите, – я сорву повязку? Я вам открою новый путь?» «Нет, – лучше расскажите сказку Про что-нибудь…» * О Эллис! – Прелесть, юность, свежесть, Невинный и волшебный вздор! Плач ангела! – Зубовный скрежет! Святой танцор, Без думы о насущном хлебе Живущий – чем и как – Бог весть! Не знаю, есть ли Бог на небе! – Но, если есть – Уже сейчас, на этом свете, Все до единого грехи Тебе отпущены за эти Мои стихи. О Эллис! – Рыцарь без измены! Сын голубейшей из отчизн! С тобою раздвигались стены В иную жизнь… – Где б ни сомкнулись наши веки В безлюдии каких пустынь – Ты – наш и мы – твои. Во веки Веков. Аминь.

1

Звенящие, лопающиеся гроздья (фр.)

2

На Голубом Дунае (нем.)

15 февраля – 4 мая 1914

«Все глаза под солнцем – жгучи…»

Все глаза под солнцем – жгучи, День не равен дню. Говорю тебе на случай, Если изменю: Чьи б ни целовала губы Я в любовный час, Черной полночью кому бы Страшно ни клялась, – Жить, как мать велит ребенку, Как цветочек цвесть, Никогда ни в чью сторонку Глазом не повесть… Видишь крестик кипарисный? – Он тебе знаком – Все проснется – только свистни Под моим окном.

22 февраля 1915

«Повторю в канун разлуки…»

Повторю в канун разлуки, Под конец любви, Что любила эти руки Властные твои И глаза – кого-кого-то Взглядом не дарят! – Требующие отчета За случайный взгляд. Всю тебя с твоей треклятой Страстью – видит Бог! – Требующую расплаты За случайный вздох. И еще скажу устало, – Слушать не спеши! – Что твоя душа мне встала Поперек души. И еще тебе скажу я: – Все равно – канун! – Этот рот до поцелуя Твоего был юн. Взгляд – до взгляда – смел и светел, Сердце – лет пяти… Счастлив, кто тебя не встретил На своем пути.

28 апреля 1915

«Мне нравится, что Вы больны не мной…»

Мне нравится, что Вы больны не мной, Мне нравится, что я больна не Вами, Что никогда тяжелый шар земной Не уплывет под нашими ногами. Мне нравится, что можно быть смешной – Распущенной – и не играть словами, И не краснеть удушливой волной, Слегка соприкоснувшись рукавами. Мне нравится еще, что Вы при мне Спокойно обнимаете другую, Не прочите мне в адовом огне Гореть за то, что я не Вас целую. Что имя нежное мое, мой нежный, не Упоминаете ни днем ни ночью – всуе… Что никогда в церковной тишине Не пропоют над нами: аллилуйя! Спасибо Вам и сердцем и рукой За то, что Вы меня – не зная сами! – Так любите: за мой ночной покой, За редкость встреч закатными часами, За наши не-гулянья под луной, За солнце не у нас над головами, За то, что Вы больны – увы! – не мной, За то, что я больна – увы! – не Вами.

3 мая 1915

«Вспомяните: всех голов мне дороже…»

Вспомяните: всех голов мне дороже Волосок один с моей головы. И идите себе… – Вы тоже, И Вы тоже, и Вы. Разлюбите меня, все разлюбите! Стерегите не меня поутру! Чтоб могла я спокойно выйти Постоять на ветру.

6 мая 1915