Шрифт:
— У меня гости! — в его голосе была лишь горькая, мгновенная ясность. Так смотрит механик на машину, которую уже не починить.
Он рванулся к верстаку и нащупал под столешницей холодную рукоять кремнёвого револьвера.
— Беги через подвал, — он сунул оружие в руку Улисса, его ладонь на мгновение сжала пальцы ученика с силой, что заменяла прощание. В тусклом свете его глаза блестели, как отполированная сталь. — Живи. Ради всего, ради чего мы это затеяли.
Улисс сунул цилиндр с чертежом за пазуху и бросился к люку. Последнее, что он увидел, — Гарретт, поворачивающийся к двери, его широкая спина, заслоняющая вход. «Прощай...» — пронеслось в голове, и люк захлопнулся, отрезая от него того, кто был больше, чем отец.
Сверху, сквозь толщу дерева и железа, донеслось:
— КРИТИЧЕСКОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ! ОЖИДАЙТЕ… ОДИН. ОЖИДАЙТЕ! ДВА. СЛОЖИТЕ ОРУЖИЕ И ПРИКРОЙТЕ СВОЙ ЛИК!
Раздался оглушительный грохот — залп! Потом второй. И тут же его заглушил сокрушительный хор автоматических винтовок…
Тишина.
И тьма сомкнула над Улиссом стальные челюсти.
Глава 2. Шестерёнки памяти
Падение.
Удар.
Боль.
Он катился. Вниз. По скользким ступеням. Ударяясь локтями и коленями о каменные выступы, пока не рухнул на сырой пол подземелья. В ушах звенело, в левом боку пульсировала тупая боль. Чертёж под рубахой обжигал как кусок льда. Сверху донеслись рваные, изуродованные звуки:
— СКА...НИР... — голос механического стража трещал. — ПРОТОКОЛ... СМЯТЕНИЕ...
Лязг металла по люку. Они ломали вход.
Улисс поднялся, ощупывая стены. Камни были влажными, покрытыми слоем вековой плесени, которая оставляла на пальцах склизкий налёт. Где-то в темноте капала вода. Этот ритмичный звук неожиданно перенёс его...
Дом детства. Ему семь лет. Высокие потолки родового поместья, скрипучие дубовые половицы. Отец на ежегодном приёме у верховного догматика, мать занята своими литературными салонами. Он один. В огромной семейной библиотеке, где пыльные фолианты по генеалогии соседствуют с механическими диковинками. Детские ручки тянутся к бронзовому соловью. Один поворот ключа — и игрушка оживает, издавая тонкий, почти живой щебет. Восторг. Затем щелчок! Треск! Птица замирает с неестественно вывернутой шеей.
— Испортил? — Над ним склоняется Гарретт, тогда ещё главный механик при доме Вейтов. Его рабочий фартук пахнет машинным маслом. — Ничего, починим.
Улисс запоминает этот момент: запах металла на руках взрослого, терпение в голосе, когда толстые пальцы аккуратно и с удивительной точностью разбирают повреждённый механизм.
Первый урок: «Всё можно починить».
Вибрирующий лязг стали в тоннеле — и воспоминание рассыпалось. Улисс дёрнулся, ударившись плечом о сырую стену. Боль под рёбрами напомнила: он всё ещё в подземелье, а патруль близко. Он замер, прислушиваясь к звукам. Где-то впереди шум подземной реки. Где-то сзади — мерные шаги патрульных. Он двинулся на звук воды, спотыкаясь о старые рельсы узкоколейки. Левая рука скользила по стене, находя опору во тьме.
Четырнадцать лет. Осенний дождь стучит по кожаной крыше кареты. Отец молчит, лишь пальцы в белых перчатках нервно барабанят по рукояти парадной трости.
— Ты — Вейт, — наконец говорит он, не глядя на сына. — Твои предки держали меч, когда эта... чернь держала в руках лишь лопаты. Мы подарили им цель. Порядок. Иерархию.
Трость резко стучит по полу.
— И этого… Более чем достаточно!
Механический фонограф Улисса летит прямо на мостовую, и восковые цилиндры с речами казнённых катятся в грязь.
— Зачем ты приказал сломать его? — Он вцепляется в сиденье, чувствуя, как холодная перчатка отца стирает с его щеки предательскую влагу. Она пахнет старыми деньгами.
— Ты дал слугам слушать мысли мертвецов. — На перчатке остаётся влажный след. — Их знания — это нож у нашего горла. — Трость поднимает его подбородок. — Ты понял?
— Да, папа.
Тоннель сузился, превращаясь в каменную горловину. Улисс двигался на ощупь, ладонями читая швы между кирпичами — здесь кладка была старой, времён первых подземных коммуникаций. Воздух пах железом и застоявшейся водой. Где-то впереди зашипел пар. Он замер, прижавшись к стене.
— ПРОДОЛЖИТЬ... ПОИСК...
Улисс выдохнул и продолжил путь, различая в темноте слабое мерцание.
Свет? Или просто глаза, уставшие от тьмы, сами рисовали призрачные пятна?