Манро заметил, как штурман, уже занявший своё место у большого двойного штурвала, словно пожал плечами. Он, вероятно, подумал, что капитан осудит его, если тёмный горизонт будет таким же пустым, как и прежде.

Крепкая фигура переместилась к подветренной стороне палубы, и Поланд услышал, как он плеснул в море немного воды для бритья. Это был личный рулевой пассажира, влиятельный человек по имени Джон Олдей Первый, который, казалось, не уважал никого, кроме своего вице-адмирала. Поланд снова почувствовал раздражение – или, может быть, зависть? – подумал он.

о своём рулевом, умном и надёжном, о котором только можно мечтать, о том, кто не терпел глупостей от своей команды. Но он никогда не был другом, каким, судя по всему, был Олдэй.

Он попытался отмахнуться от этого. В любом случае, его рулевой был всего лишь рядовым матросом.

Он резко сказал: «Вице-адмирал, судя по всему, уже на ногах. Вызовите постовой стражи, а затем соедините руки с подтяжками».

Первый лейтенант Уильямс вбежал по трапу и попытался застегнуть пальто и поправить шляпу, когда увидел, что капитан уже на палубе.

«Доброе утро, сэр!»

Польша холодно ответила: «Лучше бы так и было!»

Лейтенанты переглянулись и поморщились за его спиной. Поланд обычно был реалистом в общении с народом, но у него было мало чувства юмора, и, как однажды заметил Уильямс, он делил своё руководство поровну между Библией и Военным кодексом.

Между палубами пронзительно раздавались крики, и вахтенные внизу с грохотом отдавались по сверкающему настилу. Каждый торопился к своему привычному посту, где стояли младшие офицеры со списками, а боцманы ждали, чтобы «стартовать» любого отстающего концом веревки или ротанговой палкой. Все они понимали важность человека, который носил свою репутацию, как плащ, и большую часть оживлённого перехода оставался на корме, в каюте «Поланда».

«Вот она, ребята!»

Польша рявкнула: «Запишите имя этого человека!»

Но он всё же поднял глаза и увидел первый слабый отблеск света, коснувшийся потрёпанного и потрёпанного шкентеля на мачте, а затем стекший вниз, словно жидкость, оставляя следы на вантах. Нежный, лососево-розовый. Скоро он разольётся по горизонту, расширит свой цвет, даст жизнь целому океану.

Но Поланд ничего этого не видел. Время, расстояние, скорость – вот факторы, управлявшие его повседневной жизнью.

Эллдей развалился на влажных сетках. Когда корабль ляжет на новый курс, они будут забиты гамаками. Причал? Казалось вероятным, но Эллдей чувствовал беспокойство капитана, так же как и свои собственные тайные тревоги. Обычно, как бы плохо ни было, он был рад, если не сказать облегчен, покинуть берег и вернуться на корабль.

На этот раз всё было иначе. Словно они были неподвижны, и только бурные движения корабля создавали ощущение жизни вокруг.

Весь день слышал, как они говорили о человеке, которому он служил и которого любил больше всех. Он задавался вопросом, о чём на самом деле думал, пока Трукулент продирался сквозь каждый долгий день. О чём-то другом. Не об их корабле. Он позволил своему разуму исследовать эту мысль, словно пальцы, ощупывающие свежую рану. Не как старый Гиперион.

15 октября, меньше четырёх месяцев назад. Неужели это всё? В сердце он всё ещё чувствовал грохот и рев этих ужасных бортовых залпов, крики и безумие, а затем… Старая боль пронзила грудь, он сжал её кулаком и жадно хватал ртом воздух, ожидая, когда она утихнет. Ещё одно море,

Разные битвы, но всегда напоминавшие о том, насколько переплелись их жизни. Он мог догадаться, что думал суровый Польша. Таким, как он, Ричарда Болито никогда не понять. И им тоже.

Он помассировал грудь и слегка улыбнулся про себя. Да, они так много видели и сделали вместе. Вице-адмирал сэр Ричард Болито. Даже их пути были связаны судьбой. Эллдей вытер брызги с лица и откинул длинную косу на воротник. Большинство, вероятно, считало, что Болито ни в чём не нуждается. Его последние подвиги охватили морские порты и таверны Англии. Чарльз Дибдин или кто-то из его товарищей сочинил балладу: «Как Гиперион расчистил путь!» Слова умирающего моряка, чью руку Болито держал в тот ужасный солнечный день, хотя он был нужен сразу в сотне других мест.

Но только те, кто разделил это, действительно знали. Силу и страсть человека за золотым галуном и сверкающими эполетами, который мог вести за собой своих матросов, будь они полубезумными, полуоглушенными адским грохотом битвы; который мог заставить их ликовать даже перед лицом Дьявола и в момент неминуемой смерти.

И всё же именно он мог воротить нос лондонскому свету и сплетничать в кофейнях. Олдэй выпрямился и вздохнул. Боль не возвращалась. Пока. Все бы удивились, если бы узнали, как мало у Болито, подумал он.

Он услышал, как Поланд резко ответил: «Хороший человек наверху, мистер Уильямс, будьте любезны!»

Оллдэй почти пожалел первого лейтенанта и скрыл усмешку, когда ответил: «Уже сделано, сэр. Я послал помощника капитана на фок-мачту, когда вахта пришла на корму».

Поланд отошел от него и сердито взглянул на рулевого вице-адмирала, который слонялся без дела.

«Только Афтергард и мои офицеры...» Он закрыл рот и подошел к компасу.

Эллдэй спустился по трапу и позволил запахам и звукам корабля приветствовать его. Смолы, краски, снастей и моря. Он услышал отрывистые приказы, визг брасов и фалов, проходящих через блоки, топот десятков босых ног, когда матросы бросились навстречу рулю и ветру, и корабль начал менять галс.