Сигарета в пальцах, всегда чуть сжатая в уголке губ, всегда дымит, всегда этот запах табака вокруг него.

Шурка двигается плавно, чуть расхлябанно, но это только со стороны так кажется. На самом деле каждый его шаг выверен. Он идет так, как будто этот город ему должен.

В глазах насмешка, во всем остальном — холод.

Леха — зверь.

А Шурка — тот, кто умеет приручать зверей.

Я захожу в подъезд, шевелю языком жвачку, давлюсь усталостью. День долгий, грязный, забитый чужими голосами, сигарным дымом, Лениными ухмылками и пацанским смехом. Ноги ватные, в животе урчит так, будто там чертова шарманка, а в карманах только мелочь, да и та на сиги.

Пахнет плесенью. Мочой. Каким-то дешевым варевом, что варят бабки на первом этаже. Лифт опять не работает, поэтому топаю пешком, считываю ступени, как идиот, отвлекаю себя, чтобы не думать, что сейчас будет за дверью.

Подхожу к своей хате.

Ручка в скотче, дверь ободранная, вся в вмятинах — батя не раз по ней кулачищем ебашил, когда в заворот заходил. Ключи в кармане греются, но мне и так ясно — не заперто. И правда. Тяну за ручку — дверь скрипит, открывается.

Запах сразу бьет в нос. Спиртяга, перегар, старый диван, на который кто-то когда-то пролил борщ и не потрудился вытереть. В этой вонючей смеси я уже давно могу отличить каждую нотку: водка «Столичная» — главная симфония, дешевые папиросы — легкий акцент, а еще там есть прокисший пот и жалость.

Батя, мать его.

Он валяется на полу, возле дивана, под ногами разбросаны пустые бутылки, пепел растерт по линолеуму. В носу кольнуло что-то — то ли злость, то ли жалость, то ли я просто так привык.

— Ебаный в рот… — выдыхаю, прохожу мимо, заглядываю на кухню.

Холодильник открываю ногой — пусто. Пара яиц в боковой полке, баночка горчицы, водка. Хлеб зачерствел в углу. Кое-как осаживаю урчание в животе, разворачиваюсь.

— Батя, вставай, блядь, — бормочу, наклоняюсь к нему, хватаю за плечо.

Он что-то мычит, дышит перегаром так, что у меня аж зрачки расширяются.

— Ну еб твою мать… — цежу сквозь зубы, ставлю его на колени, подхватываю под мышки.

Тяжелый, сука, как чугунный котел. Вонючий, как мусорка за гастрономом.

— Шурка… сынок… — лепечет, бормочет, цепляется за меня, вжимается носом в плечо. — Прости меня… я опять… я…

Я закатываю глаза, тащу его к дивану, а он что-то там дальше бубнит, слюнявит мне футболку, как пьяная баба в кабаке.

— Ну хватит уже, блядь, — шепчу, бросаю его на диван, чуть не оступаюсь сам.

Он ворочается, за что-то цепляется, опять мычит, губы трясутся.

— Ты ж, сынок, ты ж лучший у меня… я… я же тебя люблю… прости меня…

Смотрю на него. Пьяное, покрасневшее лицо, в уголках глаз слезы. Жалкий. Настолько жалкий, что хочется взять и разнести этот гребаный диван, чтоб под ним земля вздрогнула.

— Да спи ты уже, — бросаю, отхожу, тру лоб.

Иду на кухню.

Спиртное из холодильника достаю.

Смотрю на бутылку.

Белая этикетка, темная жидкость внутри.

Я даже не думаю. Просто откручиваю пробку и выливаю все это говно в раковину.

Слышно, как в стояке булькает, как тараканы по столу шуршат.

Я выдыхаю.

Сажусь на табурет, хлопаю ладонями по коленям, смотрю перед собой.

Голова гудит, внутри пусто, хочется есть, хочется спать, хочется сдохнуть, но не сейчас.

Достаю сигарету, щелкаю зажигалкой.

Делаю затяжку.

Горький дым заходит внутрь, скребется по легким, но меня это даже радует.

Слышу, как за стенкой орут соседи.

Женский визг.

Мужской рык.

Грохот мебели.

Жизнь, сука.

Такая, какая она есть.

Сижу, курю. Пепел осыпается на стол, а я даже не стряхиваю. Просто смотрю в одну точку, в облупившуюся стену, где когда-то висели часы. Теперь там тень, грязный квадрат на фоне желтых разводов и следов от тараканов.

За стенкой крики. Женщина визжит, потом глухой удар — будто кто-то кулаком в шкаф саданул. Или в лицо.

Мужик орет:

— Тебе сколько раз говорить, дура? Я тебя из говна достал, а ты мне тут мозги делаешь?!