Она счастливо улыбалась: уличные певцы горланили последние песенки, жонглеры жонглировали, пирожники звонили в колокольчики, старухи торговали джином по пенни за глоток, краснолицые музыканты наперебой старались переиграть друг друга, а милые невинные детки боролись в пыли, мутузя друг дружку по лицу.

Разумеется, ей приходилось держаться в тени кареты, поскольку ее маскарад — наряд камеристки — мог и не выдержать пристального взгляда. Она уже узнала несколько лиц среди модных дам и господ в соседних экипажах, а значит, и они вполне могли узнать ее, если бы разглядели слишком хорошо. Но это была малая цена, которая к тому же лишь добавляла остроты ощущениям.

Она повернулась к Виктору, своему младшему сыну, чей маскарад был куда замысловатее ее собственного: он был облачен в наряд светской дамы — маленькая слабость, которой он любил потакать.

— Виктор, — вздохнула она, — ты так добр ко мне. Ты же знаешь, ничто так не поднимает мне дух, как подобный день.

— Служить вам — мое наслаждение, — ответил он.

— Ты и впрямь мой самый дорогой мальчик, — сказала она.

— Благодарю, матушка, — ответил он. — Но за солнце мы должны благодарить Всевышнего.

— Да, — сказала она, — но я так не люблю, когда дурная погода портит зрелище. Все такие несчастные.

Она порывисто обняла сына и поцеловала его, и они засмеялись и захихикали вместе, словно невинные девочки, каковыми не являлись.

В этот миг по толпе пронесся гул предвкушения.

— Дорогая! — воскликнул Виктор. — Начинается.

И мать с сыном обратили взоры к дневной потехе.

Небольшая процессия вышла из ворот в стене на высокий деревянный помост, который возвели перед зданием, чтобы все происходило над головами толпы, но у всех на виду. Виктор, как истинный ценитель, указывал матери на разных сановников и объяснял их роль в действе.

— Ах! — молвила она. — Как отрадно видеть, что древние обычаи чтут.

И тут из толпы вырвался оглушительный рев. Огромный, звериный, нарастающий вой восторга и глумления: наконец-то появился главный исполнитель, бледный и мрачный, с непокрытой головой, в рубахе с распахнутым воротом; под руки его вели двое тюремщиков. Он съежился от враждебности толпы и града летевших в него предметов. Высота помоста защищала его от камней и комьев грязи, но ничто не могло спасти его от жуткого вида перекладины виселицы с болтающейся петлей, что чернела прямо перед ним на эшафоте у Ньюгейтской тюрьмы.

— Теперь смотрите внимательнее, — сказал Виктор, указывая на обреченную фигуру. — Вот! — вскрикнул он, и дрожь нечестивого удовольствия пробежала по телу леди Сары, когда она увидела, как тошнотворный ужас захлестнул жертву. Он заметно пошатнулся, и голова его упала на грудь.

Рядом с осужденным шагал штатный капеллан тюрьмы. Его роль в представлении была чрезвычайно важна, и он это в полной мере осознавал. Он поднял Библию, чтобы осужденный ее видел, и громыхал стихами из Писания, словно сам Люцифер карабкался на эшафот, чтобы отнять у палача его добычу.

Когда они оказались в тени огромной перекладины, капеллан затянул двадцать второй псалом. На этом месте он всегда его и затягивал. Во-первых, он его любил, а во-вторых, псалом был чрезвычайно уместен.

— Если и пойду я долиною смертной тени, — гремел он, — не убоюсь зла! — Он решительно тряхнул головой. — Ибо ТЫ со мною! — Он ткнул пальцем в Небеса. — Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня…

Толпа знала капеллана и наградила его аплодисментами, которых заслуживало это прекрасное выступление. Позже он раскланяется, подобно великому актеру Гаррику (которым он так восхищался в шестидесятых), срывая овации в Друри-Лейн. Но пока что добрый капеллан сосредоточился на духовном утешении осужденного. И изливал он это утешение во всю мощь своих легких. Таким образом, если ему и не удавалось спасти душу, он по крайней мере мог заглушить замшелые шуточки, которые толпа так любила выкрикивать своей несчастной пастве из одного человека.

— Устал, старина? Мы живо твои ножки разгрузим!

— Обратно-то поудобнее будет, петушок: полежишь!

— Повисеть на ногах за шиллинг, мистер?

— Гляди, чтоб веревка не порвалась, приятель. А то больно упадешь!

Увы, все старания капеллана и толпы пропадали втуне, ибо на этой стадии игры сознание жертвы было парализовано ужасом, и несчастный не заметил бы ничего, разве что если бы сам король Георг прискакал в короне и коронационных одеждах, размахивая помилованием.

И вот пришло время для самого действа. Тюремщики отступили. Вперед выступил палач. Толпа одобрительно взревела, и палач с важным видом поклонился. Осужденного поставили на люк, и палач связал ему руки и ноги. Он спросил о предсмертной исповеди, и воцарилась гробовая тишина — тысячи людей напрягли слух. Но слов не последовало: силы покинули тело жертвы. Тюремщики поддержали его, а палач накрыл ему голову белым колпаком. Палач накинул петлю, отступил назад, а его помощник выбил опору из-под люка.

Итак, жертва пролетела положенные при коротком падении несколько футов и, как предписывал закон, начала задыхаться. Ноги дрыгали, плечи выламывались, грудь вздымалась, пытаясь втянуть воздух через раздавленную трахею. Неуклюже надетый белый колпак съехал наверх, открыв искаженное багровое лицо с хрипящим, забрызганным слюной ртом. Язык вывалился, а глаза выкатились так, словно вот-вот выскочат из орбит. Тело закрутилось на конце качающейся веревки, словно подсеченная рыба. Оно дергалось, изгибалось и содрогалось.