Но вместо привычного торговца сладостями я оказалась лицом к лицу с тем, кого меньше всего хотела видеть.

— Что Вы здесь делаете? — Город только просыпался. Я была уверена, что он не сможет выследить меня в такое время. Возможно, Максвелл нанял кого-то ходить за мной круглосуточно, чтобы преследовать меня более незаметно.

— Я спросил первым.

Мой нетерпеливый взгляд метнулся к мандиру. Разве не очевидно?

Он оглянулся через плечо, заметив здание за спиной. Если он и правда нанял кого-то, тот должен быть полным профаном, раз не понял, куда я направляюсь. Гигантский розово-золотой храм возвышался над горизонтом и был виден издалека.

— Ты пришла молиться, — произнес он задумчиво.

— Именно этим занимаются в мандире.

— Я не знал, что ты молишься.

Я уставилась на трещину в асфальте. Месяца три назад он спрашивал о моих пищевых ограничениях. Я сказала, что не ем говядину. Неужели такой проницательный мужчина не сложил два и два и не понял, что я выросла в индуистской семье? Почему он делает вид, будто моя вера – это открытие века?

Он чуть склонил голову, словно я произнесла мысль вслух.

— Я решил, что ты не ешь говядину просто по привычке, из-за того, что выросла в индуистской семье. Религиозные мотивы не приходили мне в голову.

Конечно, не приходили. Профессор Максвелл был из тех циников, что считают богов выдумками из детских сказок. А поскольку я увлекалась наукой, он не ожидал, что я исповедую политеизм15.

Хотелось бы верить, что мои убеждения его оттолкнут.

— Да, я глубоко предана своим богам. А теперь, если позволите, я здесь ради утренней аарти16.

В последний раз я переступала порог мандира на Дивали17, и сейчас широкие ступени у входа манили меня. Ароматы цветов, высаженных снаружи, сплетались с тонкой сладкой дымкой благовоний и далёким звоном молитвенных колокольчиков, доносившимся изнутри.

Профессор Максвелл перегородил мне путь своим огромным телом, заняв почти весь тротуар. Мои пальцы крепче сжали ручки сумки, пока я ждала, что он отойдет.

Но мужчина не сдвинулся с места.

Вместо этого он привлек моё внимание к своему наряду – кашемировый свитер угольно-серого цвета, идеально сидящие шерстяные брюки и светлое пальто. Его гардероб изменился за время нашего знакомства. Профессор Максвелл никогда не был поклонником ярких цветов, но в последнее время придерживался исключительно нейтральной палитры. Словно он изучил эстетику Амбани и всецело ее принял.

Он провел ладонью по одежде.

— Это подходит?

— Для чего?

— Для утренней молитвы.

Кровь застыла в жилах. Я кипела от ярости: сначала он вытащил на свет мои старые страхи, а теперь пытался вторгнуться в моё священное пространство.

— Вы не пойдете со мной внутрь. — Голос прозвучал выше, чем я планировала. К счастью, рассвет только-только занимался, и свидетелей почти не было. Лишь несколько человек в ярких сари и куртках, а также в джинсах и худи, снимали обувь у входа. Склонив головы, они звонили в бронзовый колокол у входа. Глубокий, чистый звон на миг разрезал тишину улицы, словно рябь на спокойной воде.

— Почему нет?

— Потому что… — я запнулась, лихорадочно подбирая слова. Мне нужен был предлог. Любой. Мандир оставался единственным местом, где он не мог меня достать. — Наши семьи ненавидят друг друга, а внутри я могу встретить знакомых. Если нас увидят вместе, донесут отцу.

— И что?

— И у меня будут большие неприятности. Зачем Вам вообще молиться? Вы не индуист.

— Я исповедую ту же религию, что и ты.

Я открыла рот. Абсурдность его заявления на миг лишила меня дара речи.

— В-вы не пойдете со мной, — беспомощно повторила я.

— Насколько я знаю, храмы открыты для всех, кто посещает их с уважением.

— Тогда идите в другой мандир.

— Этот меня вполне устраивает.

Из меня вырвался раздраженный стон.

— Пожалуйста, хватит. Мы оба знаем, что религия Вас не интересует. Вы делаете это только для того, чтобы помучить меня.

Его выражение лица сменилось с непринужденного на каменное, будто кто-то щелкнул выключателем. Саркастичный юмор и поддразнивание исчезли.

— Ты считаешь, что отношения со мной – это мучение?

Преследование – не то же самое, что отношения! Слова рвались из горла криком, требуя выхода. Его надменная уверенность, что он может диктовать условия в нашей извращенной динамике, а я буду кивать, как марионетка, вызвала необузданный гнев.

— Мы не вместе, и да, Вы меня мучаете, — отрезала я, чувствуя, как закипаю. Шарф на шее сполз, но я не стала его поправлять. Не смела пошевелиться.