— И можем ли мы позволить себе два банкета за три месяца? — добавила практичная мать.

— Я поговорю с мальчиком, — сказал отец, подразумевая меня.

Беседа наша была сентиментальной вариацией его первого неуверенного уважительного ходатайства.

— Конечно, это будет твой день, Мартин, и мама, и я, мы отлично поймем, если ты захочешь именно в этот день, — сказал отец. — Но нас немного беспокоит, что церемония Дэвида произойдет так скоро после твоей и напомнит ему об отсутствии родных — а мы стараемся оградить его от этого.

— Что ты предлагаешь, папа?

— Чтобы у вас была общая бар мицва в субботу его тринадцатилетия.

— Прекрасно, — сказал я, — Он прочтет из Торы первую часть, я — вторую и из пророков.

Мы пожали руки — решено.

Было только одно затруднение — о нем сказал помощник Гольдфарб. Позволяет ли еврейский закон, усомнился Гольдфарб, отложить мою церемонию, чтобы пощадить чувства другого мальчика? С педантизмом столь незначительного функционера отец не мог примириться. Он повел меня на Гамильтон-Террас, в дом главного раввина, доктора Дж. Г. Герца, всемирно известного ученого, известного также своей вспыльчивостью, и тот, поглаживая аккуратную бороду, объявил свой псак — решение, имеющее силу прецедента: позволено отложить бар мицву ради душевного равновесия в военное время.

Чтение Торы и кантилляция [46] дались нам легко, разбирать мудреные буквы иврита на свитке Торы тоже не составляло труда приближенным отца Джеффриса. Мы были закаленными чтецами Писания, бар мицва пройдет у нас без сучка, без задоринки.

Великий день 15 мая 1943 года ничем особенным не запомнился, если не считать ужасной промашки священника, который назвал Довидла — угадав, в сущности — «несчастным сиротой этого кровавого конфликта». Довидл побелел. Я сжал его руку. Фраза пролетела. Особые молитвы вознесли за «наших братьев, дом Израилев, скорбящий в плену». Синагога была заполнена родственниками — порой такими дальними, что я имен их толком не знал, — а также коллегами и знакомыми отца и матери.

— Кто это? — спросил Довидл, показав головой на женщину с напоминающим лебедя сооружением на голове.

— Почем я знаю?

Мать разоделась в пух и прах, на голове — симфония искусственных фруктов, цветов и крылатых созданий, шелковые перчатки до локтя — и, редкий случай, выглядела почти довольной.

— Мазл тов [47] , Вайолет, — кукарекнула тетя Мейбл, сместив шляпу плохо нацеленным поцелуем. А мне сказала: — Все равно, не очень доверяю твоему дружку, Марти. Больно ловок, на мой вкус.

— Ну, тетя, — запротестовал я.

— Не волнуйся, у меня подарочки для вас обоих.

В обычных обстоятельствах люди нашего круга отправились бы в «Дорчестер» ужинать и танцевать под музыку Джо Лосса и его оркестра. Но время было военное, обошлись субботним кошерным обедом, доставленным в синагогу, и подарками, принесенными туда же, вопреки строгому еврейскому закону. Нам на двоих досталось пять часов, одиннадцать авторучек, сорок две книги разного содержания (две, преподнесенные авторами), шесть галстучных булавок с запонками, каллиграфический набор, крикетная бита, годовая подписка на «Трибьюн» (от миссис Блэр), затейливый пюпитр от прослезившегося доктора Штейнера и сто двадцать шесть фунтов чеками и наличными. Тетя Мейбл и дядя Кеннет подарили Довидлу кожаную папку для нот с его инициалами, а мне специально отпечатанные наклейки ех libris и первое издание Теккерея. Мы почти месяц потом писали благодарственные открытки.

За ритуалом натурально последовал через несколько недель переход, уже в длинных брюках, из Дома в привилегированную хэмпстедскую школу Корпус Кристи — зеленый блейзер, брюки в черную полоску, — открывавшую ворота в знаменитые колледжи Оксфорда и Кембриджа. Миссис Прендергаст нежно поцеловала меня на прощание. Отец Джеффрис напутствовал нас псалмами. Довидлу он сказал: «Возвещать утром милость Твою и истину Твою в ночи, на десятиструнном и Псалтири с песнью на гуслях. Ибо Ты возвеселил меня, Господи, творением Твоим». А мне благословением из того же псалма было: «Человек несмысленый не знает, и невежда не разумеет того». Он подарил мне книгу Исаии на греческом.

В Корпусе нас напутствовали: «работай усердно, играй смело». Поскольку ни он, ни я не любили ходить с грязными коленками, от спорта мы увильнули, но внешкольным занятиям не изменили: дважды в день — доставка газет, в среду вечером — Bildung. Доктор Штейнер грустно хворал. На похоронах его жены, в крематории кладбища Хуп-Лейн, мы узнали, что она не еврейка, она разделила изгнание с любимым Германом. По дороге домой он просил отца устроить Довидлу первый публичный концерт. «Ег ist ganz bereits, Herr Simmonds, — сказал старик, соскользнув на родной язык. — Он вполне готов, и я хочу увидеть его успех до того, как умру. Моя Марта так любила мальчика — почти как родного внука».

Вскоре и сам Довидл попросил о том же. Один мальчик в школе хвастался тем, сколько его родители тратят на частное обучение. Довидл ужаснулся и спросил отца, нельзя ли ему взять на себя часть платы, выступив с концертом. Отец обдумывал предложение целый день, прежде чем дать обоснованный отказ. «По трем причинам, милый Дэвид, — объяснил он в моем присутствии и для моего поучения. — Во-первых, мы не бедны. Во-вторых, это не самое удачное время, чтобы выпустить на лондонскую сцену дебютанта-еврея, — думаю, ты меня понимаешь. В-третьих, я рассчитываю, что смогу организовать тебе более заметный дебют, когда кончится эта несчастная война. Так что больше не будем об этом — вот и молодец».