Еще только начало марта, еще дороги не рушатся, а в лесу уже все иначе. Сегодня бродила по участку, слышу: дятел! Здравствуй, миленький! Работаешь?

Николай Николаевич уже по субботам чуть свет уходит в тайгу со стульчиком, с ящичком.

На днях Семен Корнеевич вызвал меня в контору и, криво улыбаясь, сообщил, что меня и Петрушина приглашают в трест на совещание — доложить об опыте организации комплексной бригады. Петрушин приводит в порядок записи, сидит ночи напролет над своей тетрадкой. Днем пишем с ним доклад.

Да, неожиданно приехал Спицын! Петрушин притащил его к нам среди ночи. Мы уже спали. Вдруг слышу сквозь сон: в окно барабанная дробь. И задыхающийся голос Петрушина:

— Вставай! Спит!.. Кто приехал, погляди!

Я перепугалась, закуталась в одеяло, бросилась к окну. Господи, при луне на снегу Петрушин пляшет вокруг какого-то человека. Тот отмахивается, хохочет. Разбудили весь дом. Настасья Петровна носится, лохматая, заспанная, но очень довольная.

— Чо стоишь? Пои чаем!

И вот сидим за столом. Спицын похудел, сбрил усы — стал взрослее, хоть куда жених! Петрушин смотрит на него влюбленно, с таинственным видом нам подмигивает. Наконец не выдержал, как закричит:

— Молчит! Давай, давай доказательство!

И тут Спицын небрежно выкладывает на стол журнал, раскрытый на странице, где жирно напечатано: «Рабочий комбинезон конструкции М. В. Спицына». И фотография и чертежи.

Ему прислали из журнала извещение, что в начале сезона приедет от редакции корреспондент посмотреть комбинезон на практике. Просили организовать опытный участок. Спицын получил в тресте разрешение испытать комбинезон у нас. Приехал как победитель. В разговоре у него появилась какая-то новая манера: тянет слова, задумывается. Петрушина по плечу похлопывает, как старший. О Семене Корнеевиче ни слова. Хоть он и не говорит, но я вижу, он не только из-за петрушинской бригады, он из-за Семена Корнеевича приехал! Ему хочется расквитаться за прошлое, за унизительный тот разговор… И мне было неприятно, что в хорошее дело примешивается что-то мелкое, личное… Но я теперь стала мудрой: человека нужно воспринимать целиком, со всеми его высокими и малыми побуждениями, а не выдумывать себе несуществующих святых.

Он привез пять комбинезонов, подгоняем их по росту.

Летом Спицын собирается в город, поступать в медицинский. Просил передать тебе благодарность за программу.

А от Юры писем нет.

Ну что ж, ты угадала! И к чему мне притворяться? Я верю, ты никогда, никогда не скажешь ему этого. Наверно, это случилось очень давно. Но в первый раз я поняла и призналась самой себе в седьмом классе. Был урок физики. Юрку вызвали к доске. Он не знал урока. Но подсказывать было легко, ты же помнишь нашу рассеянную Августину. На ее уроках нередко отвечали в два голоса. Этим даже щеголяли. Юрке стали подсказывать. Но я увидела, как на лице его промелькнуло что-то такое, точно ему сделали больно… Он упрямо двинул плечом и громко сказал Августине: «Урока я не приготовил!» Она и не поняла сразу, переспросила, удивляясь. Он покраснел и раздельно и четко повторил и положил ей на стол дневник.

Видишь, детское воспоминание. Но оно так живо у меня! И когда я хочу себе представить его, вспоминаю это упрямое движение плечом.

Ты пишешь, что он свободен, что забыла его, что то была просто детская влюбленность, с которой ты распрощалась навсегда. Для чего ты мне это пишешь? Чтобы дать надежду? Неужели ты не понимаешь, если бы у меня была хоть миллионная доля надежды, я ни за что не написала бы тебе это письмо.

Я знаю, всю жизнь мы с Юркой будем добрыми друзьями. Но кому-то один раз в жизни могу я сказать все? Не бойся, больше никогда не стану донимать тебя излияниями. В первый и последний раз. Вот написала, а что дальше писать, не знаю. Собственно, ведь писать-то не о чем. Мы виделись с ним после моего отъезда в техникум считанные разы, когда я приезжала на каникулы и мы собирались у тебя. У меня хранится его одно-единственное письмо из армии. Вот и все мое богатство! Но только я знаю, если у меня достанет сил что-то сделать в жизни, если вообще сердце мое бьется, так это потому что… Потому что он всегда вот здесь у меня… Всегда…

Прости, пожалуйста.

Я видела Ангару! Мы летели с Петрушиным в районный центр на маленьком самолете. Сидела рядом с пилотом. Боковая дверка прозрачная до самого пола, и впечатление, что паришь свободно в воздухе.

Внизу тайга, без конца и края. И всюду в пролысинах сверкает вода. Тепло обрушилось сразу, и все потекло, забурлило.

Едва мы устроились в общежитии, побежала на берег. Ангара уже свободна. Гладь воды широкая, спокойная. На противоположном берегу мягко круглятся невысокие холмы, уже сплошь зеленые. И от них по голубой воде ложатся теплые серые тени.

Мужчины спускались к воде с тяжелыми лодочными моторами на плече, ладили лодки. Кто-то кричал снизу:

— Морду неси!..

Оказалось, это вершу.

Потом увидела двух старух, гребущих на ту сторону с бидонами и ведрами в лодке — доить коров, которые пасутся на заречных лугах. На следующий день меня позвали смотреть, как везут на ту сторону на плоту корову. Буренушка чувствовала себя очень уверенно, широко расставив ноги и покачиваясь на волнах.

Здесь свой строй жизни, свой язык, свои легенды.

Конечно, можно всю жизнь прожить на берегу Карабухи и в Елани увидеть целый мир. Ведь природа человека всюду одинакова. Среди книг Василия Мефодьевича мне попалась книга Миклухо-Маклая, и там я вычитала, что повсюду люди отличаются только обычаями. А уж он-то знает! Но мне именно эту-то похожесть людей и интересно узнавать. Видеть сквозь все необычное знакомые приметы. Понимаешь? Вот, например, мне показали остров, на котором похоронен утонувший солдат. На этом острове заготавливают сено. Но ночевать на нем нельзя — ночью солдат встает из могилы и гонит посторонних прочь. И один тамошний старик при мне рассказывал, как он однажды, запоздав, остался ночевать на острове, в шалаше. Ночью чует, кто-то его за плечо трясет. Открывает глаза — солдат! Смотрит сердито и говорит: «Мой остров!» Старик как был, так в воду и сиганул. Еле до берега вплавь добрался. Но главное, как он рассказывал! И серьезно, и в то же время с насмешкой над самим собой, и с удивлением, что хоть и не верит, а все же испугался. Точно глядя со стороны на эти свои древние страхи! Понимаешь, вот это раздвоение, когда и верит, но уже и понимает, что смешно верить, — ведь это то самое Движение Жизни, которое я вижу теперь во всем и всюду… Ужасно хочется все на свете объездить, все увидеть, все понять!