Ни о чем не подозревая, общественность стала спокойно готовиться к обсуждению. И в пору этой подготовки в спор двух сторон вмешался вечный смутьян Канапия и все, конечно, испортил. Красивая дискуссия, цивилизованно начатая на страницах районной газеты, в итоге осложнилась.

— В подтексте этой статьи я ясно чувствую политический мотив, — заявил как-то Канапия, сидя в гостях у Мыр-захмета. — Ав подоплеке лежит родовое соперничество...

Вместе с ним за столом находились мулла Бектемир, хромой Нургали с Лексеем и, естественно, хозяин дома Мырзекен. Все они пораженно уставились на Канапию.

— Правду говорю, именно родовое соперничество! — заверил Канапия, подкрепляя ранее сказанное. — А теперь я докажу вам это... Возьмем, к примеру, Ерекена, то есть Ералы — сына Сагыная. Вы ведь помните его?

— Конечно, помним.

— А если помните, скажите мне, из какого рода происходил Ерекен? Забыли? Он был камаем!

— И что с того, я вот тоже из камаев, — признался Нургали, не понимая, куда гнет Канапия.

— Терпение, Нуреке, терпение... Если это так, то кто же тогда учитель Оралбек, написавший о нем статью?.. Он тоже камай! И не просто камай — Оралбек приходится Ералы внучатым родичем! Уяснили суть?

— Э-э, какая разница, родич так родич...

— Не-ет, ни черта вы не поняли! А кто такой Даулетхан, который написал вторую статью? Не кто иной, как наш же каргалдак, только из Аршаты. Ну а кем же был тогда Каратан Карамендин? Если забыли, напомню: он — каргалдак! Выходит, камай написал в газету в поддержку камая, а каргалдак — в поддержку своего же каргал-дака. Другими словами, каждый гнет свою линию... Что это, как не соперничество родов? Теперь, надеюсь, до вас дошла суть проблемы?

Аргументы Канапии поразили гостей, беспечно отдыхавших в доме Мырзекена, словно удар молнии. Они пребывали в полном замешательстве, не находя, какой веский и обоснованный ответ дать на разоблачения Канапии, поэтому лишь смущенно переглядывались, выпучив друг на друга удивленные глаза. Им и в самом кошмарном сне не могло привидеться, что подобная родовая распря могла зародиться в их крошечном ауле. Неужто крепкая, казавшаяся незыблемой сплоченность их земляков готова развалиться, и неслыханный раздор опозорит их седые бороды?!

Первым нарушил воцарившуюся за столом мертвую тишину хозяин дома Мырзахмет.

— Не может быть! — твердо сказал он свойственным только ему разумным и потому убедительным приятным голосом. — Быть такого не может, товарищи!

— Почему это не может? — тут же возразил Канапия. — Мырзеке, на каком основании вы утверждаете, что такого не может быть? Если у вас есть доказательства обратного, тогда, пожалуйста, выкладывайте! А мы вас послушаем.

— Доказательств нет... Просто мне не хочется верить в это.

— Эх, Мырзеке, а кому, думаете, хочется мириться с таким позором? К примеру, вам, Нуреке, хочется во все это верить?

Нургали беззвучно покачал головой, как бы говоря: «Нет, не хочется».

— Ну вот, видите, и Нурекену не хочется верить. Ну а вы, молдеке, — повернулся он к Бектемиру, — верите в это?

— Откуда мне знать... — забормотал Бектемир. — То ли время такое, то ли народ измельчал... К чему они вообще из мухи слона раздувают?..

— Вот, и молдеке сомневается... Только выхода у вас нет, придется со мной согласиться, потому что перед вами неоспоримый факт. Ну а факты отрицать нельзя. Так что, дорогие мои земляки, вы должны признать, что такое постыдное явление, как родовое соперничество, имеет место быть в нашем ауле! Иного пути у вас нет!

Исчерпав слова для сколь-нибудь убедительных доводов, сидящие снова погрузились на некоторое время в тишину. Речи Канапии, похоже, омрачили всем настроение. А поскольку молчание затянулось, эта пасмурная атмосфера только сгущалась.

Среди гостей были представители обоих родов. Нургали — камай, Бектемир с хозяином дома Мырзахметом — каргалдаки, причем все считались уважаемыми в ауле стариками. Только Лексей с Канапией происходили не из местных родов...

Вообще-то, Канапию можно не брать в расчет. Если копнуть поглубже, то он и к казахам имеет весьма сомнительное отношение. Поговаривают, его прадед из калмыков. А то, что мать Канапии была татаркой, хорошо известно всем сидящим.

Ну а что касается бедняги Лексея, он вообще манкурт — даже не знает, в каких краях его корни...

Как бы там ни было, молодежь, написав в газету, совершила необдуманный поступок и что-то действительно напортачила. Из-за этого между сородичами назревает раскол. Что же теперь делать?..

— Не зря говорят, что грязные ноги лишь наследят в доме, а вот поганые рты способны запятнать народ, — нарушила молчание жена Нургали Бибиш, сильно обеспокоенная затеянным Канапией разговором. — Ты, Канапия, не извращай благие намерения Оралбека и Даулетхана, не затевай в народе смуту. Будь осторожен в словах, не мути попусту воду!

Речи Бибиш уязвили Канапию так, словно он на горящий уголек наступил.

— А ты, Бибиш, не упражняйся тут в красноречии, не пытайся меня укусить, — сказал он, сердито сверкнув глазами. — Пусть я стар, но язык и у меня есть... Чего ты мне вообще рот затыкаешь? У меня ведь тоже есть право открыто высказать собственное мнение. В чем моя вина — в том, что соображаю быстрее, чем вы, и раньше вас уяснил истинный смысл происшедшего?

Бибиш промолчала. Отвернулась, как бы выразив презрение к Канапие.