— Чёрт возьми, — выдохнул Макэвой. — Это, должно быть, Палисэдс.

Я только кивнул. В этом огненном шторме было нечто библейское. Ведущие, которых мы слушали, называли ветры Санта-Ана, раздувающие и разносящие пламя, «дьявольскими ветрами». Комментатор на «Фокс» сравнил Лос-Анджелес с Содомом и Гоморрой. Я задумался, как быстро люди возвращаются к религиозным образам, когда сталкиваются с природной стихией.

Мы свернули с Пятой автомагистрали на Четыреста пятую, которая пересекает долину по направлению к Шерман-Окс, где мне нужно было высадить Макэвоя. Он выключил радио, и мы поехали дальше в тишине, ошеломлённые тем, что видели впереди.

Некоторые вещи начинают процветать после того, как по земле проходит лесной пожар. Некоторые — после разрушения. Хорошо известно, что обжигающий жар огня стимулирует прорастание зарытых в почву семян. Вскоре из земли пробиваются полевые цветы и новая растительность, закрывая шрамы, оставленные пламенем. Это называется экологической сукцессией. Без неё не сохранить естественную среду обитания. Огонь становится необходимой частью восстановления.

То же самое можно сказать и о городе. «Отстроить лучше, чем было» — таков девиз. После пожара на склонах холмов и в каньонах, словно полевые цветы, начинают расти новые дома. Они становятся безопаснее, привлекательнее и удобнее прежних. Город развивается и восстанавливается, становясь лучше, чем был. Так бывает и с отношениями между людьми. Какие-то из них, давно уснувшие и погребённые, дают ростки после пожара. Некоторые даже расцветают.

Мэгги Макферсон потеряла всё. В день пожара она уехала, забрав только машину, ноутбук и одежду на себе. Больше ничего. Ей почти две недели не разрешали возвращаться туда, где стоял её дом. Я поехал с ней и увидел, что осталось. Район исчез. Дом Мэгги лежал в пепле и искорёженном металле. Обугленный кирпичный камин торчал посреди руин, как кривое надгробие. Я обнял её, и она снова заплакала — по вещам, которые больше никогда не вернутся.

С той первой ночи после пожара она жила у меня — в том самом доме, который, когда-то был нашим, когда мы были женаты. Неделями я наблюдал, как она проходит через стадии горя, оплакивая потерю, будто смерть близкого человека. Дольше всего она задержалась на гневе. Сначала её бесило, насколько неподготовленными оказались и власти, и люди. Не хватило людей, техники, воды, чтобы остановить пламя, которое ветер нёс по ландшафту со скоростью около ста шестидесяти километров в час. Пожарные называли это «пожаром, брошенным на угли» — словосочетание, новое почти для всех в бассейне Лос-Анджелеса, кроме тех, кто уже имел дело с огнём. Ветер подхватывал тлеющие угли, швырял их на сотни метров вперёд, в новые районы, и поджигал их среди ночи.

Потом Мэгги обуздала гнев и пустила его в дело. Она снова стала Мэгги Макфирс и работала вместе со следователями и младшими прокурорами, разыскивая и привлекая к ответственности поджигателей и мародёров, воспользовавшихся бедствием. Она проводила пресс-конференции и заявляла, что никаких сделок не будет. Обещала довести до максимума всё, что только допустит закон. Первым под суд пошёл мародёр, который надел тяжёлую жёлтую пожарную куртку и каску, прорвался в комендантский час в престижный район Палисэдс и воровал ценности из дымящегося пепла и руин.

Каждый вечер она возвращалась в дом на Фархольм-драйв. Мы ужинали вместе, и она выпивала один-два бокала красного вина. Она снимала с себя доспехи Мэгги Макфирс и становилась уязвимой и нуждающейся женщиной. Нам повезло, что за годы до развода мы разделили имущество пополам. Фотографии взрослой дочери и другие дорогие сердцу вещи достались нам поровну. Да, они напоминали Мэгги о том, что она потеряла, но и о том, что у неё всё ещё есть.

Наша дочь вернулась с Гавайев на неделю и жила с нами. Каждый вечер мы собирались за обеденным столом. Разговаривали. Или выходили на веранду и смотрели на закат. Хейли всё время подталкивала нас обниматься, и один короткий день наша семья снова была вместе, как раньше, много лет назад. Я ловил себя на мысли о том, что сделал пожар — как из такого разрушения и отчаяния могло появиться что-то настолько хорошее.

Я, разумеется, держал эти мысли при себе. Если бы я начал говорить Мэгги, что нахожу светлое в том, что для неё было только чёрным, она, скорее всего, поставила бы меня в один ряд с мародёрами, которые выдавали себя за спасателей. Через шесть недель после пожара Мэгги переехала из гостевой комнаты в спальню, которую мы делили много лет назад. Мы снова были вместе. Казалось, огонь дал нам второй шанс. Эта мысль пугала.

Я ломал голову над одним вопросом. Приняла ли она решение, продиктованное уязвимостью и инстинктивной потребностью в защите? Или же в ней проснулись настоящие чувства? Возродились ли наши отношения, как семена полевых цветов, пробуждённые пожарами? Ответов у меня не было. Я снова был рядом с любовью всей своей жизни, с женщиной, которую считал навсегда потерянной. И был готов вынести на себе любую степень вины, только бы удержать её рядом.

Дело «Рэндольф против Тайдалвейв» в федеральном суде было отложено. Маркус Мейсон сообщил, что потерял дом в Малибу во время пожара, и попросил отсрочку, чтобы позаботиться о семье, пока они переживают травму. Суд вошёл в положение. Судья Рулин дал ему половину из запрошенных шестидесяти дней.

Потом Циско проверил документы на недвижимость и выяснил, что Мейсон потерял не жилой дом. Сгоревшее здание было инвестиционной недвижимостью. Летом он сдавал его за двадцать пять тысяч долларов в месяц. Настоящий дом Мейсона находился в Беверли-Хиллз и не пострадал.