— И в чьих же конкретно действиях или бездействии вы усматриваете коренную причину этого вашего предполагаемого тупика, господин Аранеа? — его голос гремел под высокими сводами зала, эхом отражаясь от стен. — Не намекаете ли вы тем самым, что наша делегация ведет себя недобросовестно? Что мы намеренно, по какому-то злому умыслу, саботируем весь этот процесс?

За ним тут же поднялся целый шквал возмущенных, гневных реплик и с нашей стороны, и с их, поддержанных яростными кивками и угрюмыми, враждебными взглядами его коллег.

— Да, объяснитесь!

— Это провокация!

— Вы хотите обвинить нас в срыве переговоров?

Я не перебивал их, не пытался их перекричать. Я просто стоял на своем месте, абсолютно спокойно дожидаясь, пока эта волна искусственного и настоящего гнева схлынет сама собой.

Когда последние отголоски недовольства и возмущения наконец затихли, я снова заговорил, все с тем же ледяным, отстраненным безразличием.

— Дело не в конкретных действиях или скрытых намерениях какой-либо одной из сторон. Дело в самой структуре, в фундаментальной основе этих переговоров. Все ваши предложения, все ваши требования и даже ваши завуалированные угрозы… по своей сути, не имеют под собой никакого реального веса.

В зале снова воцарилась тишина, но на сей раз она была не враждебной, а глубоко недоуменной, ошарашенной. Я видел, как брови делегатов ползут вверх, как они переглядываются, не понимая, к чему я клоню.

— Вы собрались здесь, чтобы вести переговоры о нулевых бомбах, — продолжил я, мой взгляд скользнул по лицам сидящих за столом. — Единственной силе, которая способна привести нашу цивилизацию к тотальному, финальному взаимному уничтожению. Но позвольте спросить: в чем заключается ваш главный аргумент? В чем заключается ваша единственная реальная угроза? В том, что вы примените эти самые бомбы, если ваши условия не будут приняты? Но вы все, до последнего человека в этом зале прекрасно, на уровне инстинкта понимаете, что это — чистейшее самоубийство. Вы не можете использовать в качестве козыря то, что вы физически, морально и политически не готовы разыграть. В результате любая ваша позиция, любое ваше «нет» или «мы требуем», просто висит в воздухе. Оно не подкреплено ровно ничем, кроме собственного упрямства и страха признать этот простой факт. Угроза, которую нельзя привести в исполнение, — это не угроза. Это детский блеф. А когда за столом переговоров сидят две стороны, и обе с одинаковым упорством блефуют своими самыми страшными, но совершенно нефункциональными картами, итог всегда предсказуем и одинаков — бесконечный, изматывающий торг, который по определению ни к чему не приведет. Потому что настоящей ставки, по сути, нет. Есть лишь общая, тщательно скрываемая и непризнанная всеми боязнь того самого оружия, что лежит в самом центре стола.

На этот раз к недоумению примешались возмущение и стыд, но сказать что-то так никто и не смог.

— Вы хотите знать, что я предлагаю вместо этого бесплодного словопрения? — я медленно провел взглядом по всему залу, намеренно встречаясь глазами то с одним, то с другим делегатом, заставляя каждого ощутить тяжесть моего внимания. — Я предлагаю прекратить игру и придать нашим словам тот самый, недостающий им вес. Перестаньте блефовать. Начните играть по-настоящему, с реальными ставками. Вот мое предложение. Обе стороны немедленно, по открытому каналу, отдают приказ о переброске к острову Кагуручири своих самых боеспособных ударных военных групп. Равных по составу, тоннажу и мощи. Ровно столько кораблей, чтобы ни у кого из сидящих в этом зале даже в кошмаре не возникло соблазна решить вопрос силой, зная, что ответный удар будет абсолютно симметричным, тотальным и мгновенным. Вместе с ними, в составе этих групп, к острову должны прибыть специальные корабли-носители. Каждый — с нулевыми бомбами на борту, приведенными в состояние высшей боевой готовности.

В зале повисла густая, давящая атмосфера, нарушаемое лишь сдавленными, свистящими вздохами и скрипом кресел.

— Эти корабли встанут на якорь в нейтральных территориальных водах острова, на видимом расстоянии друг от друга. Они и будут тем самым реальным аргументом, который заставит каждого из нас тщательно взвешивать слова. Если чей-то флот у острова будет атакован, это действие станет автоматическим, немедленным сигналом. Сигналом к применению нулевого оружия по заранее рассчитанным координатам. Мощность зарядов и их точное расположение будут рассчитаны так, чтобы зона тотального, гарантированного уничтожения ограничилась самим островом Кагуручири и акваторией вокруг него на радиус двадцати километров. Мы сознательно принесем в жертву это место и себя, но сохраним наши основные территории и народы.

Я видел, как лица делегатов бледнеют, как на лбах выступает холодный пот, но я продолжал, выстраивая эту чудовищную систему с методичностью инженера, вкручивающего винтик к винтику.

— Вокруг острова, по всему периметру, устанавливается строжайшая буферная зона радиусом в пятьдесят километров. Вход в нее разрешен только кораблям из заранее согласованного и утвержденного обеими сторонами списка снабжения. Любое неавторизованное судно, пересекшее эту границу, будут немедленно уничтожено и расценено как враждебный акт и достаточный повод для того самого сигнала.

— Но и это еще не все, — я поднял указательный палец, приковывая их окончательное, пристальное внимание. — На каждый корабль-носитель с нулевыми бомбами будет отправлена совместная комиссия инспекторов от противоположной стороны. Их задача — круглосуточный, постоянный визуальный и инструментальный контроль над боезапасом, его состоянием и системами активации. Эти инспекторы будут жить на этих кораблях, есть и спать в нескольких метрах от заряда. На самом острове мы создадим единый Координационный центр. Каждый час без каких-либо исключений, капитаны кораблей-носителей и главы инспекционных групп должны выходить на связь с центром и лично подтверждаровать статус-кво. Любое нарушение связи, любая задержка будут автоматически считаться сигналом к началу апокалипсиса.

— Таким образом, — резюмировал я, мой голос все так же был спокоен и лишен дрожи, — переговоры будут вестись в условиях осознанного, управляемого, рационального страха. Не слепого ужаса перед неизвестностью, а точного, выверенного понимания последствий каждого неверного слова или шага. И с твердой уверенностью, что любое неправомерное действие противника не останется безнаказанным, ибо ответ будет мгновенным и окончательным.

Мое предложение повисло в густом воздухе зала на долгую, тягучую секунду, а затем пространство взорвалось настоящим хаосом. Казалось, каждый делегат, забыв о дипломатическом этикете, наперебой пытался выкрикнуть свой протест, возмущение или, что звучало гораздо реже, осторожное, испуганное одобрение.